— Велите Хазару ждать, — сказала я, со скрипом отодвинув стул, чтобы выйти из-за стола, за которым больше не могла находиться. Следом за мной, блюдя условности, поднялись остальные советники. — Пусть соберет все свободное войско, без которого туат Ши может обойтись, и направит его к границам Немайна, но никаких действий не предпринимает и выжидает. То же самое распоряжение отправьте ярлу Дайре из Дану.
— Но... Госпожа... — Мидир зашипел от боли, когда попытался нагнать меня у дверей, и я остановилась лишь для того, чтобы придержать его под руку и отчитать за то, что тот совсем себя не бережет. — Одних наших людей не хватит, чтобы противостоять Фергусу! Если все наши союзники сосредоточат силы на Немайне, то нам больше не на кого будет рассчитывать. Стоит нам пойти на Фергус, как в игру может включиться Керидвен, и тогда Столицу...
— У нас есть еще союзники. Вернее, скоро появятся, — сказала я мягко и похлопала Мидира по жилистой руке, испещренной мелкими черточками шрамов и старыми мозолями от эфеса меча. Сколько же лет он держал ради моего отца? Сколько еще продержит ради меня, если ничего не получится? — Эти союзники и займутся Фергусом. Мы же пойдем на Керидвен.
— Но... Госпожа...
— Остальное вверяю вам, Совет. И да, Гвидион, у нас же хватит средств на еще один пир? Нужно много свежего мяса, фруктов и сладкой выпечки. Только, главное, никакого молока!
-Тот захлопал глазами в ответ, и на его лысоватом лбу выступили новые градины пота.
— Пир?.. Мы что-то празднуем, госпожа?
«Передай Мелихор, как проснется, чтобы на север путь держала и по прибытии Медовый зал к периат подготовила. Она в курсе, что это значит», сказал Солярис в пустыне перед тем, как покинуть меня, и я послушно передала его напутствие Мелихор слово в слово, как только она проснулась. Тогда же, еще сонная и потягивающаяся в раскаляющихся лучах солнца, она пояснила: «Периат означает пиршество, которое драконы устраивают только для самых важных гостей и по самым важным поводам, например, на свадебные смотрины или для примирения враждующих гнезд. Словом, это выражение благосклонности и признания».
Несмотря на то, что я прожила с таким же драконом бок о бок больше восемнадцати лет, да и вдобавок провела немало времени в их родной обители, мне все еще было невдомек, как этот «периат» должен выглядеть, чтобы действительно воплощать в себе «благосклонность и признание». Поэтому, наказав Гвидиону не скупиться и накрыть Медовый зал столь же богато, сколь он был накрыт в мое Вознесение, я также попросила его отыскать Мелихор и советоваться с ней абсолютно по всем вопросам вплоть до расположения столов и стульев. Конечно же, он тут же сморщил нос и обозвал ее «несносной серой змеей, которая попортила половину королевского погреба, проделывая в бочках дырки когтями и воруя оттуда соленые огурцы». Однако если с ее компанией Гвидион еще мог смириться, то новость, что точной даты для пира по-прежнему нет, и потому нам предстоит готовиться наугад, заставила его схватиться за сердце. Пришлось молча выйти из зала Совета, чтобы Гвидион наконец-то закончил причитать и принялся за дело.
— Госпожа, в чертогах вас ожидают, — бросил мне Ллеу напоследок, и я ответила ему сдержанным кивком, уже догадываясь, что именно это значит.
Совет отпустил меня, но гнетущие мысли и осознание, сколь многое стоит на кону — нет. Пол словно затянуло липким болотным илом, настолько тяжело мне давался каждый шаг. Я ходила, — нет, плутала, — по коридорам родного замка в поисках родных чертогов дольше, чем когда-либо, до того плененная тревогами, что несколько раз пропустила нужный поворот и была вынуждена сделать очередной крюк. Четверо хускарлов шествовали за мной в покорном молчании, и лишь стук их щитов разбивал тишину, которой зарос мой некогда веселый замок, как паутиной. Все казалось таким знакомым и чужим одновременно, будто бы не я была отныне ему хозяйкой, словно я всего лишь гостила здесь, прежде чем кануть в небытие следом за всеми усилиями моего отца и его наследием.
— Ох, драгоценная госпожа! Неужели у Руки Совета совсем нет сердца? Вы же только с дороги, а они сразу за стол собрания вас усадили. Кроличья Невеста!.. Только посмотрите на себя! Вы правда разгуливали по замку в таком виде?! Немыслимо! Я сейчас же наберу для вас горячую ванну.
Хускарлы раскрыли передо мной двери чертогов, инкрустированные жемчугом со дна Изумрудного моря, и я увидела, что те ничуть не изменились, пока меня не было, даже не покрылись пылью. Порядок здесь явно блюли примерно, ежедневно протирали тумбы и подоконники, а окна открывали регулярно, проветривая. Все лежало на своих местах ровно так же, как до моего ухода: плащ с узором кленовых листьев, сложенный на спинке кресла; книга с атласной закладкой на каминной полке, разобранные на столешнице шахматы из моржовой и китовой кости, подаренные Солом. Пахло сладкой вишней, ваза с ветвями которой стояла у моей заправленной постели, и свежим вереском, пучки которого как всегда лежали на алтаре Кроличьей Невесты, возведенном в западном углу. Там же догорало несколько толстых витых свечей, расставленных вокруг миниатюрной фигурки из молочного дерева с розовым кварцем вместо глаз. Казалось, глаза эти внимательно следят за женским силуэтом, двигающимся туда-сюда подле штор и разглаживающим складки на свежевыстиранных тканях. Меня встретила та же улыбка, какая встречала всегда на протяжении жизни. Только шрамы в уголках губ, стягивающие рот, делали ее немного кривой.
— Маттиола, — выдохнула я и упала на колени там же, где стояла, даже не перейдя порога комнаты.
Мне потребовалось несколько секунд, чтобы поверить — то действительно она. В нашу последнюю встречу Матти лежала без памяти и сознания, распластанная на кровати, как на жертвенном алтаре, и лицо ее кровоточило отовсюду разом, представляя собой сплошь открытую рану. Ллеу обещал, что позаботится о ней так же, как заботился о моем отце, и потому замок я покидала с почти спокойной душой, зная, что он непременно сдержит свое слово. Так оно и случилось: держась одной рукой за жаккардовые шторы, которые она развешивала, Маттиола стояла на ногах твердо, приветливая, сияющая и здоровая, какой должна была быть. Однако сейд есть сейд — даже он не мог вернуть ей того, что бессердечно отнял у нее Селен.
Не мог вернуть ее былую красоту.
Прекрасное лицо с миловидными чертами покрывали тонкие шрамы, будто неаккуратные стяжки на платье. Некоторые перечеркивали ее брови и веки, а некоторые образовывали крест, накладывались друг на друга и шли по диагонали, рассекая и вспарывая. Все до последнего мелкие, не длиннее ноготка, но в таком количестве, что лица Матти было бы невозможно коснуться, не задев по крайней мере один из них. Лечебные мази из мирты и серебряной пыли сделали рубцы гладкими, почти сравняли их с персиковой кожей, но они все равно блестели в солнечном свете, как шелковые ленты, и лишали мимику Матти былой подвижности, скукоживаясь. Это даже выглядело больно — и это было больно. Смотреть на Маттиолу и понимать, что я не смогла защитить ее.
— Матти, Матти... — Я уронила голову к полу, склонилась перед ней, не находя сил на то, чтобы смотреть ей в глаза. Маленькие каблуки башмаков застучали по полу, но я лишь сильнее угнулась вниз, съежилась, когда она спешно подошла и обхватила меня руками. — Мне так жаль! Матти, прошу, прости меня. Прости... меня... Прости меня. Прости меня. Прости меня!..
— Рубин, хватит! Довольно! Поднимись, молю тебя. Не хватало еще, чтобы кто-то увидел, как драгоценная госпожа в ногах у сенешаля ползает.
— Маттиола, прости... Прости! Селен сделал это с тобой из-за меня. Прости!
Я захлебнулась в слезах на миг раньше, чем договорила. Слова, скомканные, утонули в булькающем хрипе вместе с моим сорвавшимся голосом. Возможно, из-за этого Маттиола просто не услышала, что именно я сказала, потому что иначе она бы смотрела на меня с ненавистью, а не с той сестринской нежностью, которой на самом деле полнился ее взор. Ибо я более не заслуживала ни эту нежность, ни саму Матти, сломанная судьба которой была на моей совести.