— Рубин, — Матти позвала меня тем самым тоном, которым звала когда-то раньше, очень и очень давно, когда я кувырком падала со слишком высоких лестничных и заходилась плачем, обвиняя мир в ужасной несправедливости. Хочешь не хочешь. но слезы на щеках всегда высыхали от этого ее тона сами собой. — Рубин, успокойся. Посмотри на меня. Что ты видишь?
Солярис говорил, чтобы я не смела жалеть тех, кто не просил об этом. Чтобы не брала на себя больше, чем уже несу, и чтобы не считала себя центром мира. Сейчас, наконец-то осмелившись посмотреть на Матти в упор, я вдруг поняла, что именно он имел ввиду.
Когда-то Матти была прекраснее всех женщин Столицы, которых мне доводилось видеть. Высокородные дамы не жаловали ее присутствия на пирах, поскольку в Медовом зале не находилось ни одного мужчины, который не оглянулся бы ей в след. Она всегда носила неброские закрытые платья, в которых ее грудь казалась меньше, чем была на самом деле, и забирала густые лоснящиеся волосы фибулой или гребнем, словно стыдилась того, как добра к ней оказалась природа. Однако в этот раз Матти не скромничала: волосы ее, угольно-черные, свободно струились до самых лопаток, украшенные изумрудами, которые я всегда разрешала ей брать из моей шкатулки, как и любые другие украшения. В ложбинке под ее шеей лежал сапфировый медальон, и свет, преломленный его гранями, был таким же ослепительно синим, как и то платье с цепочками вместо рукавов и разрезом на подоле, которое Матти теперь носила. Она словно только-только прибыла верхом на драконе из самого Сердца — румяная, загоревшая и в кои-то веке не стесненная ни слишком плотной одеждой, ни женскими страхами.
Да, когда-то Матти и впрямь была прекраснее всех женщин Столицы...
И она оставалась прекраснее всех сейчас, до сих пор.
— У меня было два месяца, чтобы обдумать случившиеся, — сказала Матти и подогнула под себя ноги, натянув подол платья на острые коленки. Мы уже давно обе сидели на полу, не обращая внимание ни на холод, исходящий от него, ни на приличия. — Какое-то время я и впрямь не могла понять, что чувствую. Вроде бы я злилась, — или пыталась злиться, — но когда Ллеу разрешил мне встать, то я не смогла разбить ни одной посудины, накричать ни на одного слугу... Я даже ни разу не заплакала, представляешь! Да, мне все еще тяжело смотреть на себя в зеркало по утрам, но вовсе не потому, что я скорблю по своей красоте, а потому, что не узнаю себя. Это другая Маттиола, и с ней мне только предстоит научиться жить. Однако не ты создала ее, Руби. Все, что я помню из того дня — это лицо красноволосого юноши и непомерную боль, от которой я даже не смогла закричать. Когда же я очнулась, то первое, о чем я подумала: «В порядке ли Рубин? За ней ли приходил этот человек? Где она сейчас?». И даже когда я узнала, почему он сделал то, что сделал, я не считала тебя ответственной за это. Ты бы сама ведь никогда не пожелала мне зла, Рубин. Я точно знаю это. И я продолжала бы твердить это всем вокруг, даже если бы ты сама приставила к моему горлу меч.
Пока Матти говорила, я не дышала и уж тем более не смела перебивать ее. Она бродила взглядом по своим пальцам, тоже покрытым шрамами, но только от бесчисленного шитья и прялки; от тех дней, что заботилась обо мне, вязала нам игрушки и платьица для кукол, вынимала иглой занозы из моих ног и цепляла их сама, когда падала с деревьев, куда я заставляла ее забираться на спор. «Матти привыкла к шрамам», подумалось мне. В жилах Маттиолы не текло ни капли высокородной крови, а в ее семье не было никого зажиточнее обычного купца. Всего лишь дочь покойной вёльвы, пусть и королевской, и хускарла из прибрежной деревеньки. Приставленная ко мне служанкой до конца наших дней, вряд ли она хоть когда-то уповала на то, что жизнь ее будет сладкой и беспечной. Матти с детства была готова ко всему. И к этому, похоже, тоже.
Она вовсе не слабая. Она гораздо сильнее меня.
— Я люблю тебя, сестренка, — сказала Маттиола, улыбнувшись уголком губ, перечеркнутым очередным шрамом. Ресницы ее дрожали, отбрасывая тени на шершавые щеки. — Быть может, и меня кто-нибудь однажды полюбит... Даже вот такой... Но если нет, это нестрашное. Главное, чтобы ты, Гектор и Ллеу любили.
— Ох, Матти!
Я пододвинулась к ней, протянула руки, и, вопреки моим опасениям, Матти не отстранилась, а подалась навстречу, позволяя обнять себя. Ее голова легла мне на плечо, и я почувствовала, как ткань потрепанного платья тяжелеет, пропитываясь слезами. От Матти пахло розовым маслом и заварным кремом, который она иногда помогала готовить на кухне (единственное блюдо, которое у нее получалось), а от меня все еще пахло пустыней, диким простором и... грязью.
— Фу, — Матти резко отстранилась, надув мокрые щеки в наигранном приступе тошноты, и я невольно засмеялась, чувствуя, как от этого смеха разжимаются тиски сожаления на сердце. — Давай-ка все же помоем тебя для начала, а потом будем обниматься и плакать, хорошо? Вставайте, госпожа, вам нужно срочно перестать вонять и рассказать мне обо всех ваших приключения!.
Быстро подтерев сопливый нос рукавом платья, Маттиола схватила под мышку полотенца, рывком поставила меня на замлевшие ноги и велела дожидаться ее в купальнях. Когда я, кивнув, послушно вошла туда, под потолком уже вился душистый травяной пар, а чугунная печь клокотала и трещала, гоня по воздуху влажное тепло. Избавиться от грязно-голубой гандуры, пропитавшейся потом и песком, было сродни тому, чтобы проснуться от кошмарного сна. Я испытала колоссальное облегчение, просто сбросив замасленную ткань на пол и погрузившись по плечи в воду. Маттиола наполнила ею ванну за считанные минуты, притащив несколько ведер, и добавила туда немного лимонного сока с ежевичными листьями, чтобы осветлить посмуглевшую кожу. Решив более не обсуждать с ней пережитую трагедию, коль она сама этого не захочет, я молча вручила себя в ее заботливые и умелые руки, тут же взявшиеся за мочалку из жесткого лыка.
Вместо разговоров о несчастьях мы стали разговаривать о победах, случайностях и нелепостях. Так я поведала Матти о Сильтане с Мелихор, нагнавших нас у болот под Гриндилоу; о Дайре и скверном нраве Мераксель, напавшей на Сола вредности ради, и о колодце, который привел нас на обратную сторону мира, как на обратную сторону подброшенной монеты. Однако сколько же, сколько я рассказывала, я и замалчивала тоже: умолчала я Селене, являющимся мне во снах, и об участи Совиного Принца с Медвежьим Стражем, воспоминания о которых все еще отзывалась тупой болью в груди. Матти незачем было знать, что боги, которым она так усердно молится в неметоне, мертвы. Ведь если даже они не смогли выстоять перед ликом Красной напасти, то что ждет нас, простых людей? Ни Маттиола, ни остальные ни в коем случае не должны были потерять надежду.
— Да ладно?! — воскликнула Маттиола, стоило мне добраться до той части, где мы с Солярисом уединились в купальнях Принца. От услышанного она шлепнула мочалкой по воде так сильно, что нас обеих обдало брызгами. — Прямо туда? Языком?!
— Тише ты, Матти! Не так громко!
— Ну а что там на счет длины хвоста и мужской... г-хм... гордости? Правду говорят, что и то, и другое одинаково велико?
— Не знаю. Я не разглядывала.
— Что значит не разглядывала?! А куда ты вообще смотрела в такой момент, скажи на милость?!
— Матти!
Она захихикала, разрумяненная от пара и моих историй, и в какой-то момент я вдруг поймала себя на мысли, что почти не замечаю шрамов, испещряющих ее лицо. Будто они всегда там были. Или будто их не было вовсе. Маттиола смеялась звонко, как прежде, так же задорно шутила и все так же пеклась обо мне. И к тому моменту, как я выбралась из ванны, и она завернула меня в мягкое полотенце, все окончательно встало на свои места.
— Что ты сказала? В любой момент могут прибыть драконы?!
Я резко вскинула голову, осознав, что за девичьей болтовней совсем забыла предупредить Матти о грядущем и ненароком сообщила об этом тогда же, когда просила ее послать к портнихе за новым платьем. Маттиола тут же свернула полотенце, перестав вытирать меня, и застыла в негодовании. Ведь если вместе с Солярисом прибудет Борей и все Старшие драконы Сердца, то с ними наверняка будет и Вельгар...
— Ты ведь знаешь, что я прибыла в Столицу без Сола?