Я действительно была готова к этому — готова доказывать чистоту своих помыслов столько раз, сколько потребуется, чтобы наконец-то заслужить уважение; готова нарушить заветы покойного отца, сокрушить людские устои и изменить ход истории ради того, чтобы моим потомкам никогда не пришлось делать того же. И открыть миру свое сердце, даже буквально — не такое уж смелое деяние после всех прошлых.
Охваченная волной удушливого отчаяния, граничащего с гневом от беспочвенных обвинений, я дернула золотые фибулы своего платья, скрепляющие вырез под горлом и декольте. Они не предназначались для того, чтобы расстегивать их, и потому мне пришлось приложить силу, чтобы оторвать ушло игры от ткани и заставить ту разойтись, обнажить сначала мою шею, а затем верх груди, где ее пересекал безобразный крестообразный шрам от драконьих когтей.
— Рубин, не надо.
Ладонь подошедшего Соляриса легла мне на грудь, закрывая распахнутый вырез платья и застегивая фибулы обратно. Меня будто осветило теплое весеннее солнце, хоть за окном то уже зашло — таким был взгляд Соляриса, несмотря на то, как плотно сжимались его губы и зубы.
— Королева Рубин не должна ничего вам доказывать. Это я должен. Ведь это я убил ее. Так будет справедливо.
— Солярис...
Он не стал слушать меня. Мягко отодвинул себе за спину рукой и сам подступился к краю платформы, к сородичам, глядящим на него с чуть большим доверием, чем на меня, но все также настороженно и растерянно.
— Как ваш сородич, я ручаюсь за то, что королева Рубин не лжет и всегда сдерживает свое слово...
— Конечно, ручаешься, как же еще? Она ведь твоя ширен, — перебила его двухвостая драконица, указав на меня неестественно длинной рукой с прозрачными когтями по десять дюймов каждый. — Тебе нет еще и ста, ты совсем детеныш. Детеныш должен повзрослеть, прежде чем выбирать себе ширен, но я не буду отрицать зрелость твоей души. Твое право на королеву Рубин свято. Она часть гнезда, но она не сородич. Любовь драконов не то же самое, что любовь людей. Знай, Солярис, в Рок Солнца рожденный: твоя ширен может любить тебя лишь потому, что у тебя есть чешуя.
— Может, — кивнул Солярис. — Но я знаю, что это не так.
— Фашари, — прошипела драконица, и глаза Соляриса распахнулись шире. — Фашари ине раш.
Она сказала что-то еще на драконьем, но Сол ответил ей ей на людском:
— Вы видите шрам на моей шее, почтенная Акивилла? — И он немного отклонил назад голову, подставляя взгляду двухвостой драконице неровную линию шириной с палец, опоясывающую ее. Шероховатая, бугристая и светло-розовая, она напоминала мне о днях, когда я была абсолютно беспомощна в силу возраста и положения. Даже сейчас я не выносила ее вида и отвела глаза, преисполненная сожалением. — Драконы никогда не рассказывают, откуда эти шрамы, потому что они — свидетельство страшного унижения, пережитого ими. Я знаю, что у Мераксель под шалью точно такой же, не правда ли? Это шрамы от ошейников из черного серебра, который куют для драконов вёльвы вместе с оружейниками. Для меня же ошейник изготовил сам король Оникс, дабы я не мог обращаться, когда сам того хочу. Я носил его почти пять лет...
— Какой кошмар! — послышалось из зала.
— И после этого ты хочешь, чтобы мы помогали дочери тирана?!
— Лучше бы не рассказывал...
Но Сол упрямо продолжил, не сбиваясь:
— Рубин только исполнилось пять, когда она сняла его с меня. Даже по нашим меркам дракон в этом возрасте считается михе — детеныш среди детенышей. Однако уже тогда Рубин была доброй, храброй и упорной. С тех пор я видел ошейник из черного серебра лишь дважды, снова по вине короля Оникса, и каждый раз Рубин снова снимала его с меня. Поэтому только ради нее я и готов надеть его еще раз. Вот, настолько я верю ей.
— Что?
В последний раз я видела проклятый ошейник в тот день, когда умер мой отец. Ллеу, выковав новые при помощи сейда, заковал в них Сола на пару с Сильтаном, а затем сам же их и снял. Спустя несколько дней эти ошейники в небытие, уничтоженные Ллеу по моему приказу у меня же и на глазах. Потому я никак не ожидала увидеть в руках Сола еще один обруч, такой узкий, что в нем было почти невозможно дышать, и напрочь лишенный блеска, словно серебро слишком долго пролежало в шкатулке и окислилось. Я даже не заметила, как Солярис вынул его из-под пояса рубахи, и потому не успела помешать ему застегнуть этот обруч у себя на шее одним быстрым, стремительным движением.
Щелк!
В тот момент я окончательно перестала слышать Медовый зал. Что бы драконы не думали обо всем этом, чтобы не говорили и не делали, это больше не имело значения. Я могла лишь судорожно крутить головой, ища ключ от ненавистных оков, чтобы успеть снять их до того, как черное серебро снова проест нежную кожу и сделает шрам еще глубже, шире и темнее.
— Ты с ума сошел?! Сними сейчас же! — взмолилась я, хватаясь пальцами за серебряный обруч, впившейся в шею Сола и заставивший кожу под ним шипеть, покрываясь влажными ранами и рубцами. — Сними, во имя Совиного Принца, Солярис! Ты никогда больше не должен носить его. Никогда!
Он смотрел на меня внимательно, со смесью снисхождения и любопытства, а затем поднял к моему лицу раскрытую ладонь, на которой лежал витой ключ. Пальцы предательски дрожали, но с третьей попытки мне все же удалось нащупать им скважину у Сола под волосами. Замок щелкнул снова, и я тут же сорвала ошейник, а затем отшвырнула тот в сторону, как можно дальше и от нас, и от всех остальных драконов, чтобы он затерялся где-то под винными бочками и остался там навсегда.
— Сколько раз ты ударился головой, пока летел сюда?! — закричала я.
— Что теперь скажете,Вие ТиссолинАкивилла? — улыбнулся Сол. Обращался он к драконам, но по-прежнему смотрел на меня. — Вот, почему королева Рубин — моя королева.
Я повернулась к залу, недоумевая, о чем он говорит, и обнаружила, что все присутствующие немо наблюдают за нами двумя. На чьем-то лице по-прежнему было написано недоверие, на чьем-то — удивление, граничащее с восторгом, а на чьем-то, включая ту самую двухвостую Акивиллу— облегчение и такая же улыбка, как на разжавшихся губах Сола. Ярче всех, однако, улыбался Сильтан, сидящий на самом далеком краю стола и кивающий головой чему-то, что я не понимала.
Борей резко поднялся с места, бросил свою курительную трубку на стол и молча направился прочь. Никто не последовал за ним, даже Вельгар, который смотрел куда-то левее платформы, где громоздились винные бочки и где незаметно выглянувшая Маттиола рыскала под ними рукой, ища брошенный ошейник. Когда глаза их встретились, рот Вельгара приоткрылся, но сам он остался недвижим. Матти же резко побелела и, закрыв руками лицо, бросилась обратно в бадстову для слуг, откуда выносили свежие закуски и горячее. Кажется, Вельгар последовал за ней — я потеряла его из виду за спинами драконов, которые вдруг встали плечом к плечу.
— Драгоценная госпожа, Старшие приняли решение, — объявил Шэрай спустя минуту после того, как внимательно выслушал целый зал, гудящий на своем собственном языке. — Пятеро из семи Старших желают жить вместе с людьми, а, значит, того желает весь нас род. Отныне Фергус, Немайн и Керидвен — земли драконов, и драконы не позволят врагам отнять у них дом. Таков уговор. Таков новый гейс юной королевы Дейрдре!
Барды, ждущие своего часа на дальнем конце платформы, подхватили всеобщую радость и заиграли на лютнях и тальхарпе раньше, чем я успела ответить Шэраю или хотя бы осознать услышанное. Все случилось так быстро, что напоминало сон. На переговорах люди всегда внемлют логике, выгоде и обещаниям — и я в своих речах тоже обращалась к первому, второму и третьему. В итоге я совсем позабыла, что драконы — не люди. Они внемлют чувствам, единству и интуиции. Поэтому мне оставалось только принять произошедшее, как должное, и смотреть на вдруг развеселившихся драконов, засмеявшихся и синхронно бросившихся на еду и кувшины с вином.
— Нет, я все-таки не понимаю. Почему... Как... Что это вообще сейчас было?! Они правда согласились? Как ты сделал это, Солярис?
— Это не я сделал, а мы, — поправил он, и я почувствовала нежное прикосновение острых когтей к своей дрожащей от нервов ладони. — Мы только что положили конец старой войне. И скоро положим конец новой.