— Итак, — сказала она, вставая, — теперь ты все знаешь. А сейчас мне надо идти к мамочке, казаться веселой и беззаботной и ни в коем случае не проговориться ни о чем. Ведь для нее, бедняжки, все будет так непонятно. Она так простодушна, бедная овечка, и никогда не поймет этого.
Я проводила ее до крыльца. Она посмотрела через улицу на зеленый весенний парк. У ограды резвились дети, они влезали на нее, а затем свешивались головами вниз, показывая рваные штанишки и худое детское тело. Мороженщик с расписной тележкой расхваливал свой товар. Одинокий майский куст на краю большого пустыря ярко пестрел ранними, сладко пахнущими цветами.
— Когда-то нам было здесь хорошо, правда? — грустно промолвила Каролина. — Помнишь наши первые туфли на высоких каблуках? Мы так гордились ими. А вот и мой автобус, дорогая.
Когда она уехала, я еще немного постояла у ворот, бесцельно глядя вдаль и чувствуя на лице горячие лучи солнца. Я могла перепутать числа — ведь даже с арифмометром я допускала ошибки, а с подсчетами в уме и подавно. Но я знала, что ошибки здесь нет.
Я ждала, пока Нэд сам заметит. Но он ничего не замечал; он был равнодушен ко всему и поглощен лишь одной мыслью — работать так, чтобы его родители пожалели, что были так несправедливы к нему. В конце концов мне самой пришлось сказать ему.
Момент для этого я выбрала явно неудачный. Я пыталась позабавить Нэда рассказом о том, как закончился роман Дики с Баба и как Дики отнесся к этому. Нэд рассеянно слушал и изредка вежливо улыбался, словно зажигал и гасил лампочку, и вдруг с моих губ непроизвольно слетели торопливые и пугающие слова. Нэд уставился на меня, и его мозаичные глаза потеряли всякое выражение. Затем румянец, вспыхнувший на его скулах, стремительно пополз вниз по шее.
— Ты удачно выбрала время, черт побери! Как раз когда дела обстоят из рук вон плохо, — наконец сказал он.
Он был уверен, что я все подстроила нарочно. Напрасно я пыталась убедить его, что не виновата, что просто мы где-то допустили оплошность. Но он напомнил мне все случаи, когда я действительно говорила, что хочу ребенка. Отчаяние, охватившее меня, не помешало мне с удивлением отметить, что он помнит каждое слово, которое я когда-либо ему говорила.
— Не лги, — заявил он. — Ты всегда умела очень ловко лгать, но я думал, что наконец отучил тебя от этого.
— Неужели ты думаешь, что я рада тому, что случилось? — возмущалась я.
— Конечно, рада. Ведь тебе безразлично, что отдуваться будет кто-то другой.
— Как-нибудь проживем.
— Вздор! (Это было любимое словцо его матери.) Как?
— Живут же люди.
— Как могла ты так подвести меня, не понимаю! Ты эгоистка до мозга костей и думаешь только о себе.
Мне необходимо было поговорить с ним, я хотела, чтобы он выслушал меня. Мне уже было знакомо то неприятное чувство гнева, разочарования и оскорбленной гордости, которое сейчас охватило меня. Мне хотелось, чтобы мой голос звучал, как голос чужого человека, и чтобы это заставило Нэда выслушать меня с необходимым вниманием. Но я решила подождать. Нэд, подпрыгивая, ходил взад и вперед по комнате. Шаги его, однако, замедлились, когда мое молчание затянулось.
— Ну? — наконец сказал он.
— Ты ведешь себя так, что мне кажется, будто все это дурной сон. Я жду ребенка, и этот ребенок твой.
— Чей же еще? — машинально сострил он.
Я попросила его успокоиться, и действительно, мой голос был чужим, и он заставил Нэда умолкнуть.
— Я жду ребенка, и это ужасная неожиданность для меня, потому что я знала, как ты к этому отнесешься. Но ты ведешь себя просто как скотина.
Ему должно быть стыдно, говорила я. Как он смеет утверждать, что я сделала это нарочно?
— Потому что все это выглядит довольно странно, — сказал он.
Я говорила, что он не смеет обвинять меня в обмане, называть лгуньей, говорить, что я думаю только о себе. Я попросила его — и это уже не звучало, как мольба, не забывать, что я намного моложе его, и обращаться со мной, как требует справедливость.
Он встал и вышел из комнаты.
Я взяла в руки журнал. Я не собиралась плакать. Я решила спокойно читать, пока он не вернется.
Он вернулся. Он сказал, что жалеет о том, что наговорил, что и сам не понимал, что говорит. Конечно, мы проживем, живут же другие, как справедливо заметила я. Гарриет будет рада внуку и, возможно, подобреет. Я должна пойти к врачу и, если все подтвердится, должна беречь себя, давать отдых ногам. У него появилась какая-то испуганная нежность, он суетился и хлопотал около меня. Затем он вдруг сказал, что его грубость объясняется тем, что он испугался за меня. Если со мной что-нибудь случится, он не переживет этого. Именно поэтому он так себя вел — он испугался, что я умру от родов.