— Тогда перейдём к менее приятным делам, — взял инициативу в свои руки Гвенол. — Поклонение Богу Единому гибельно для Матери Природы, потому что человек воображает себя созданным по образу и подобию Божию и царём природы. А первая наша заповедь: «Посвяти своё сердце Матери Природе и её созданиям, Господину и Госпоже Природы, а не суете этого мира». Ты говоришь, что вы не поклоняетесь, а почитаете и служите. Но ты не предостерегаешь своих учеников от суеты, а, наоборот, поощряешь их добиваться успеха в суетной жизни, бренных почестей и славы, богатства, приобретение которого убивает Природу. Тем самым слова твои остаются пустым звуком и попыткой жалкого оправдания тебя перед Пославшим тебя и собственной совестью. Твои люди всё равно чувствуют себя народом избранным и присваивают Бога себе.
Удар был в самое больное место. Как ни пытался Евгений предотвратить гибельный «первородный грех» всех единобожных религий своего мира, эта гордыня и иллюзия своей исключительности всё время пролазит в души людей. Но тем не менее Фламин ощутил, что где-то в обвинениях старшего друида есть слабое место. Но вот где? И он, чувствуя, что ответ необходим, решил пока что сослаться на свою миссию.
— Я никогда не приписывал свои слова Богу. Я понимаю, что «Homo cum Deo loquitur, ea oratio est. Cum loquitur Deus hominem, insanit» (Когда человек говорит с Богом, это молитва. Когда Бог говорит с человеком, это безумие). Человеческий язык бесконечно ниже Божественной мудрости, но порою Бог может помочь человеку, мучительно ищущему пути к Нему. Когда я получаю болезненный удар от Бога, я понимаю, что делаю что-то неправильно. И очень редко, но бывает, когда я получаю лёгкое поощрение. Во время вашей инвективы я предупреждений не получал.
— А уверен ли ты, посол Бога, — ехидно продолжил Гвенол, — что ты продолжаешь идти по Божьему пути? Может быть, ты давно уже его потерял и злобный демон сбивает тебя с толку своими знаками? Правда, скорее этого демона я назвал бы хитроумным и поэтому ещё более опасным, чем примитивно злобный.
Да, эти противники в «судоговорении» намного опаснее, чем сенаторы или Аппий Клавдий, понял Евгений. Особенно когда разговор идёт о вере и морали. Осталось продолжать уверенно защищаться.
— Конечно, уверен, что на своём Пути! Ни разу я не получал поощрения за то, что является хотя бы в чём-то злом, и лишь за то, что я делал достаточно осторожно, дабы не навредить даже в будущем. Я получал предупреждения за попытки неосторожно причинять добро и поэтому останавливался вовремя.
— Римлянин, ты недооцениваешь врага Бога Единого. Он зломудр. И поэтому тебя он не будет склонять ко злу, тем более, ко злу, видимому тобою. Он знает ограниченность разума и души твоей и действует так, чтобы зло от деяний твоих оставалось за пределами видимости очей ума и веры. И поэтому каждое твоё «доброе дело» приближает конец света.
Да, защитные аргументы Фламина оказались полностью разбиты. Осталось переходить в отчаянную и почти безнадёжную контратаку.
— Значит, вы уверены в том, что конец света неизбежен? И мы можем лишь оттягивать его, возможно, такими средствами, как вы или как те краснокожие, которые живут от вас через океан. Приносите в жертву невинных людей и считаете, что тем самым вы умилостивили временно злые силы.
Друиды обменялись парой фраз. В отличие от обычной практики, перевода не было, но Евгений ухитрился как-то понять смысл. Ллер, который был нечто вроде шефа охраны, спросил Гвенола: «Откуда он знает о заокеанских краснокожих?» Гвенол отмахнулся: «Я же не сомневался, что вначале он действительно был послом Бога Единого». Евгений вдруг понял, что может выиграть очко, и резко запротестовал:
— Вы не перевели две последних фразы. Или вы уже считаете меня пленником или подсудимым? Или с тем, с кем нечего считаться? В обоих случаях грубо ошибаетесь.
Гвенол подал знак перевести, но тут уже Фламин начал забивать гвозди.
— Да, Мастарикс переведёт, но то, как я понял ваши слова. Не надейтесь, что ваши злые умыслы укроются от меня, — и продолжил: — «Qui scit de ultra mare rubrum populo? Et primo legatus esset unum Deum dubito nec».
Смущённые друиды принесли извинения. И разговор продолжался в весьма напряжённом противостоянии, с перерывом на трапезу, которая прошла на сей раз в официально-холодной обстановке, но на публику возникшие противоречия не выносили. Друиды объяснили, в частности, что в жертву людей приносят лишь в крайнем случае, если положение почти безвыходное, либо для важнейших предсказаний будущего. Почти всегда жертва — это осуждённый преступник. Реже — пленный. И уж если другой возможности нет — доброволец. Евгений продолжал наступление на обычай человеческих жертвоприношений, упирая теперь на то, что жертву приносят мучительным образом. Гвенол, лицо которого было перекошено от необходимости защищаться, пояснил, что жертва богам приносится максимально быстро и без мучений, а вот при гадании необходимо истолковать поведение жертвы после смертельной раны и фигуры, которые образовала вытекшая кровь, и поэтому приходится убивать так, чтобы агония длилась достаточно долго. В конце концов, стремясь удержать за собою последнее слово, Гвенол припечатал: