Мимесис порождает насилие, и насилие удваивает мимесис. Насилие, дитя мимесиса,, обладает несравненным миметическим очарованием. Всякое насилие следует образцу более раннего насилия и в свою очередь служит образцом последующему. Между мимесисом и насилием существуют отношения, которые все еще остаются скрытыми. Вместе со взаимным насилием мы вступаем в критическую фазу, ту, что ведет, конечно, к бреду и безумию, но также к разрушению и смерти.
Возможно, лучший проводник в эту фазу миметического желания — Достоевский. В «Двойнике» он четко делит на две группы феномены бреда, которые, как представляется, бросают вызов любой классификации. Вторая группа — это лишь негативная изнанка первой, вместо господина здесь — раб, вместо божества — ничтожество. Здесь есть два момента, один — возбуждения, другой — депрессии, и они постоянно чередуются.
Бред всегда подразумевает двоих, и их отношения напоминают весы, которые никогда не могут достигнуть устойчивого положения, будь то равновесие или смещение центра тяжести. Когда один из партнеров находится наверху, другой — внизу, и наоборот. Почему?
Желание связано с миметическим насилием, то есть с репрессивным обменом, который вполне может быть невидимым, подпольным, как сказал бы Достоевский, даже воображаемым в некоторых своих свойствах, но который, тем не менее, в своей основе реален. Тот, кто наносит последний удар, завладевает священным различием. Он сохранит свой мифический выигрыш до тех пор, пока будет продолжать верить в окончательный характер своей победы, до тех пор, пока ее не отберет у него противник, короче говоря, пока он не станет объектом новых репрессивных мер. Двойники Достоевского живут в мире, который уже напоминает наш собственный, в мире, населенном чиновниками и людьми интеллектуальных занятий, в мире напряженного и неуправляемого соперничества, почти полностью лишенном четко определенных элементов, объективных знаков победы или поражения, таких, например, как физическое насилие или правила спортивного соревнования.
К числу типичных явлений бреда относится восприятие копий или двойников. Фрейд, психиатрия в целом, почти все писатели, включая авторов «Анти–Эдипа», видят в двойниках только одну из фигур бреда среди многих других. Достоевский видит в них совсем иное. Он, по крайней мере имплицитно, структурирует и объясняет бред как функцию двойников. Именно бред стремится сделать из двойников ничего не значащую фантасмагорию. Оба партнера переживают возбуждение, то есть божественную одержимость, а затем депрессию, то есть утрату одержимости, слишком страстно, чтобы соотнести себя с общим положением вещей, и признать, что они поочередно занимают одни и те же позиции в той же самой системе отношений. Иллюзия не–взаимности достигает своего предела, но на самом деле речь идет о повторяющейся не–взаимности, которая в конечном счете сводится к взаимности. Взаимность начинает просвечивать по мере того, как ускоряется движение и разные моменты оказываются совмещенными. Опыт двойника имеет устойчиво галлюцинаторный характер, и, тем не менее, он воплощает фундаментальную истину отношений: внутри бредовой фантасмагории утверждается взаимность.
Колебания шизофренической одержимости мы обнаруживаем в отношениях Нерваля и его двойника, в которых сакрал изуется сексуальное превосходство. Эти колебания можно найти также у Гельдерлина, и здесь — возможно, потому, что сексуальные отношения в этом случае не содержат в себе очевидного дефекта, — ставка имеет исключительно литературную и интеллектуальную природу, особенно в отношениях двойничества с Шиллером. Этот факт должен был бы заинтересовать тех, кто пишут о Гельдерлине, поскольку сами они являются литераторами и интеллектуалами, но, странное дело (хотя, возможно, не столь уж странное), он всегда затемняется интерпретациями эдипова комплекса и литературным фетишизмом.