-Ты должна прекращать этим заниматься, потому что мне от этого не по себе. Знаешь, к черту, лучше я вернусь и продолжу строить, чем созидать, но созидать так - зная, что они делают с тобой за деньги.
-Ты говорил, что сытая смерть хуже голодной, поэтому и не будешь больше строить, поэтому мы и не будем больше двигаться от стройки к стройке, поэтому мы и обязаны умереть от голода, разве нет?!
-Я многое говорил, но не говорю сейчас.
-Потому что тебе невыносимо знать, что ко мне прикасается кто-то еще?
-Нет, потому что ты это вытерпишь и не угаснешь, а однажды ты можешь уйти к кому-нибудь еще, кто готов строить, а никак не созидать.
Так и получилось - мы снова сорвались с места, кюре, уехали, утопили все в прошлом и эти два месяца, когда междометия говорили нам, будем ли мы сыты или нет, наконец закончились. Он снова строил в разных регионах и разных городах, он ничего не умел, ни к чему не был приспособлен; уставая, он становился теплым и близким, лежа рядом со мной, я тоже работала, но я скорее созидала вечность и то, что мы с ним называли абстрактными понятиями; я возводила замки из слов, заправляя чужие кровати, я создавала импрессионизм с помощью пылесоса, я постигала вечность, вытирая пыль и капельки крови, усыпавшие постсоветское пространство в тех городах, где проходила очередная стройка. Да, кюре, мы путешествовали целых шесть лет, мы бегали кругами и нигде не оставались дольше, чем под Минском, а там мы оставались около двух с половиной месяцев; мы взрослели, познавая друг друга или делая такой вид, взрослели, изучая пространство, взрослели, встречаясь с людьми и абстракцией, утоляя голод нашего холода желаний и разочаровываясь понемногу друг в друге; люди сетуют на быт, тогда как у нас ничего похожего на этот самый быт не было; у нас было лишь критическое восприятие друг друга и совсем немного денег после того, как я завязала разбрасываться отвратительными междометиями с ним или же с кем-то еще; теперь мы строили, а не созидали, но я до сих пор не знаю, в чем наше строительство заключалось, заключается и будет заключаться. Но вот будет ли?
***
Восемь месяцев назад мы курили как обычно и разговаривали, кюре, сидя на его белой простыне.
-Почему бы тебе не послать к черту критику, в которой ты ничего совсем не понимаешь? - как всегда спрашивала я; я спрашивала это каждый раз, так я намекала, так я говорила, а он противоречил. - Твое упорство иногда удивляет меня, потому что ты не меняешься вот уже много лет.
-С тех самых пор я клялся во многом, я клялся, что никогда не перестану быть критиком, я давно уже не умею делать ничего больше; я не позволю тебя заставить меня перестать в это верить.
-Ты никогда не умел ничего больше.
-Ты никогда не давала мне научиться, - улыбнулся он, он улыбнулся, хотя при мне он так редко улыбался. - с тех самых пор не давала, и до этого тоже. У меня не было ни малейшего шанса - тебя невозможно ничем удивить, все остальное проходит, только вот критика вечна.
-Нет, это ты так думаешь.
-Нет, это ты так думаешь, а не я, потому что я услышал это давно из твоего рта, ты сказала: «критика вечна», я запомнил однажды и теперь повторяю, а ты пробуешь меня переубедить. Это все твой отец, он сломал тебя.
-Разве?
-Конечно. - он говорил убедительнее обычного, живее обычного, враждебнее обычного. - Когда ты соглашалась на похищение, ты любила литературу, ты говорила о ней часами, о ней, о метафизике - я дивился, как ты такая маленькая уже умела говорить абстрактно; ты научила меня всем этим словам, как и значению, как и образам, и еще ты никогда не спрашивала, каким я был до того, как похитил тебя. Ты раньше была такой, а теперь ты ближе к пробкам, чем к себе семнадцатилетней, так что я делаю вывод, что он так решил, а не ты. Не стоило тебе возвращаться к нему.
-Ты прогнал меня.
-А ты ушла. Но тебе не следовало возвращаться к Велину, тебе не следовало возвращаться к отцу и к тому, что он проповедует, потому что ты слушаешь его и становишься понемногу им.
-Я стала не им, а женой другому. Ты же прекрасно помнишь, как мы говорили об этом...