Боткинская больница
1
Я в клетке принуждал себя запеть.Другие не запели, а могли ведь.За Мань, за Вань, за Дань, за Дунь, за ПетьЯ должен эту клетку осчастливить.
Я в раж вошел и выловил кураж.Душе и требухе моей так лакомЛечебницы известной антураж,В народе именуемой бараком.
Мне б связки соловьиные иметь,И я под стать Бетховену и ЛистуПод звон горшков (чем не литавров медь)Пропел бы славу инфекционисту.
Воспел бы незабвенное панно,Где безымянный автор недофрески,С Петром в Европу вырубив окно,Помыл его, повесил занавески.
А в то окно летит в одном бельеПленительное тело ангелицы,Преодолев немало сотен льеДо акваторий северной столицы.
За нею князь, он зыркает сычом.Бесстрашный витязь, видимо, не в духе:Мол, кто сюда заявится с мечом,Определенно сдохнет от желтухи…
Я влип, причем не в сахарный сиропИ, несмотря на влажную уборку,Упитанный, прожорливый микробВ палате с пола слизывает хлорку.
2
Лечили поэтов и в Риме, и в древней Элладе,Но ведал про это Гомер или, скажем, Катулл,А русская женщина в белом изящном халатеЛегко починила поэту поломанный стул.
Орел
Цветастый и громкий, как табор,Идущий пускай в Зурбаган,Вагон упирается в тамбур,Где я не увижу цыган.
В замызганных окнах халупыБегут то береза, то ель,И пляшут клубы́, словно клу́быЦыганочку с выходом в щель.
Утихли девчонки-звоночки,Надев простыней паранджу.Я в мрачной стою одиночке,Но будто бы я в ней сижу.
Ребенка подмыли. ПодгузникСменили. Про совесть, про честьСказали. Я рядом, как узник.Меня подмывает прочесть:
«Сижу, так сказать, за решеткой,В темнице холодной, сырой,Вскормленный паленою водкой,Сырком с кабачковой икрой.
Кровавы когтистые лапы»,Но где мой орел-побратим?Жужжащая муха могла быПропеть мне: «Давай улетим».
Конечно, могла бы, хотя нет,За тем ли я в тамбур забрел,Ведь знаю, куда ее тянет,А значит, мне нужен орел.
Мы сможем в Крыму приводниться.Но где вы, орлы без корон?– Орел, – говорит проводница.Иду покурить на перрон.
Экскурсия в Иерусалим
Кошерной каши выкушав половник,Пронырливый и скользкий, как налим,Экскурсовод вещал, что я паломникИ поднимаюсь в Иерусалим.
Душа духовной жаждою палима.Нутро рассохлось без дождей и рос.– Где ты видал болтливого налима? —Второе я мне задало вопрос.
– Возможно, в мутных водах Иордана,Где чудотворны рыбы и хлеба, —Ответил я негаданно-нежданно(Помилуй, Боже, грешного раба).
Снесло в кювет аллюзий нереальных,Разгладило и сплющило мозги:Нет никаких досок мемориальных,А каждый камень требует доски,
Атласных лент, дежурных ликований.И Питер мой на прозвища не скуп,Но тут почти что семьдесят названий.Пупок Земли по сути – целый ПУП.
Кто рвал его, кто комкал, кто мутузил,И нынче то взорвут, то подожгут.Его сто раз завязывали в узелИ двести раз закручивали в жгут.
Веками льются слезы бедных сирот.Шесть дней рвались снаряды о броню.Построил Стену местный зодчий Ирод.Спущусь-ка и слезинку оброню.
Галопом по…
И перестань, не надо про Париж.
– Comment ça va, mon cher, parlez-moi,Как Notre-Dame? Как Louvre и Sorbonne, а?Встречал потомков Карла Валуа?С Бурбоном выпил рюмочку Бурбона?
– Я предпочел бы самый кислый морс,Ведь Карл помер вкупе с Бонапартом.И не похож Париж на ГельсингфорсС холодным ненавязчивым поп-артом.
Мужик из бронзы в шляпе – скукота.У нас их тьмы усатых и скуластых,Вот бронзовой русалки нагота,И львы вокруг безгривые да в ластах.
Фигурка нимфы – чистый эталон,Но рядом дочь – выгуливай и пестуй,И ждет паром, изящный, словно слон,За что и назван «Финскою невестой».
Чухонский лев не то что леопард,Русалка – дочь француза, но не финна,А мы в каюте. Он – не Бонапарт,Она не очень чтобы Жозефина.