— Значит, рецензентов утрясли, — довольно сказал Казеннов.
— Утрясли, — еще более довольным голосом откликнулся Жебелев. — Теперь насчет приглашенных.
— Я полагаю, что здесь надо поскромнее. Зачем кадило раздувать? Члены ученого совета, сотрудники института… Ну и, скажем, из других организаций… двадцать человек.
— Сто двадцать, — поправил Жебелев, у которого в кармане лежал отработанный список приглашаемых на заседание ученого совета. В нем насчитывалось семьдесят четыре фамилии. Цифру сто двадцать Жебелев назвал из соображений, из каких снабженец, которому нужно две тонны кровельного железа, просит десять.
— Сто двадцать, — усмехнулся Казеннов. — Это вы, батенька мой, загнуть изволили… Новгородское вече хотите устроить. Тридцать человек самое большее.
В списке приглашенных Жебелев заранее решил не уступать. Чем больше людей выслушают его на совете, тем значительнее он получит поддержку. В этом Николай Павлович был убежден, так же как был убежден в своей научной правоте и своевременности постановки вопроса. Да и в большой аудитории резинового решения не протащишь. Не дадут. Доймут поправками и редакционными уточнениями.
Далее разговор ученого секретаря и руководителя сектора напоминал торг на лошадиной ярмарке. Словно один из них продавал подержанного мерина, а другой покупал его. Они убеждали друг друга, сердились на несговорчивость, апеллировали к совести, наконец, к элементарному здравому смыслу.
Казеннов уничтожил две таблетки валидола, а Жебелев нервно выкурил полдесятка сигарет. Потом они сошлись на золотой середине.
— Значит, семьдесят, — уточнил Николай Павлович, нервы которого в этой схватке оказались крепче.
— Почему же семьдесят? — вскинулся Казеннов. — Половина от ста двадцати — это, приношу извинения, шестьдесят.
— Сто двадцать мои да двадцать ваши — это сто сорок, — железным голосом сказал Жебелев. — Половина от ста сорока будет семьдесят. Арифметика, Иван Михайлович!
Семьдесят человек Жебелев официально пригласит на совещание, да человек тридцать придут по телефонным звонкам. В самый раз будет для первого случая.
Довольный таким оборотом дела, Николай Павлович согласился с ученым секретарем, чтобы его вопрос стоял вторым в повестке дня.
— Вторым так вторым, — сказал Жебелев. — Тезисы доклада я вам завтра пришлю.
— Договорились. Пожалуйста, завизируйте.
Когда Жебелев вышел из кабинета ученого секретаря, его слегка пошатывало. Николай Павлович с уважением посмотрел на табличку, где была указана высокая должность Ивана Михайловича Казеннова, и подумал о его многотрудной работе. Жебелев бы не согласился на нее ни за какие деньги. Один такой разговор наверняка отнимает у человека год жизни, а сколько разговоров ученому секретарю приходится вести…
В кафе против института Жебелев выпил две двойные чашки черного кофе и пришел в себя. Он с удовольствием возвратился в свою тесную каморку и занялся подготовкой к совету.
Прежде всего он вызвал младшего научного сотрудника Утехина и объявил ему, что его дружок, начальник участка Коршунов назначен официальным рецензентом по докладу на ученом совете.
— Женька? — удивился Утехин. — Не пойдет он… Его на канате к институту не подтащить.
— Надо, чтобы пошел, — твердо сказал Жебелев. — Надо, Леша, понимаешь… Ты мне это дело обеспечишь.
— У него же конец квартала, — взмолился Утехин, еще никогда не получавший от шефа столь трудного задания. — Он совсем в запарке. Жена его недавно жаловалась, что все вечера на стройке пропадает. Не затащить его, Николай Павлович.
— Леша, ты Генри Форда знаешь?
— Чего?
— Генри Форда? Капиталиста, американского эксплуататора, автомобильного короля, и как ни удивительно, но при всем том умного человека? Знаешь?
Лешка обалдело кивнул.
— Так вот, этот Генри Форд привлекал фармацевтов, и те вкупе с географами налаживали ему производство автомобильного стекла. Вот что могут, Утехин, сделать люди, не отягощенные консерватизмом и шаблонным подходом к делу.
— Но ведь Коршунов… — начал Лешка нащупывать ногами ускользающую почву.