Через полчаса Матрёна вышла из леса. За тянущимся параллельно кромке полем, стали видны башенки из красного кирпича. Раньше в том месте ютилась деревенька Сосневка. Народ здесь жил веселый, работящий: вместе сеяли, косили, собирали грибы и ягоды, разводили скотину, а по субботам выезжали в райцентр на рынок. С началом перестройки все захирело и окончательно пришло в упадок к середине девяностых. А места здесь знатные, лес, речка и близость к основным автомагистралям. Несколько лет назад в заросшую бурьяном Сосневку понаехали бульдозеры, снесли покосившиеся избенки и, разровняв площадку, крепко встали, ознаменовав новое строительство. Дорогу, ведущую к Сосневке, перегородили шлагбаумом, поставили утепленную будку для охраны и новенький указатель с надписью: «Сосневка. Въезд строго по пропускам».
Человек, к которому шла Матрёна, жил один в заброшенной избушке лесника недалеко от речки Летунь. Добравшись до места, Матрёна замедлила шаг. Отдышавшись, она подошла к бревенчатому крыльцу. Почувствовав за спиной прерывистое дыхание, женщина обернулась. Огромный черный пес пристально смотрел на нее, жадно и подозрительно втягивая ноздрями воздух. Матрёна взялась за ржавую скобу и с трудом открыла тяжелую дверь.
— Фёдор, ты здесь? — Матрёна обвела взглядом темное помещение с низким потолком и двумя узкими закоптелыми оконцами. Крепко пахло табаком, овчиной и прелым деревом. Женщина размотала платок с головы, поставила палку в угол и, подойдя к печке, прижала к ней ладони. Она знала, что теперь ей придется дожидаться хозяина, когда бы он не пришёл. Его чёрный сторож впускал в дом любого, но выйти было уже не возможно, не пристрелив его. Матрёна ощущала его присутствие, но не боялась. Она развязала котомку, достала хлеб, соленые огурцы в полиэтиленовом пакете из-под молока, две банки балтийской кильки в томате, спички, папиросы и пол-литровую бутылку прозрачного как слеза самогона. Кое-как, пристроившись на табурете, Матрёна прижалась спиной к остывающей печи и задремала. Сквозь полусон до нее доносились гудки пригородных электричек, скребущее шарканье толстых ветвей по крыше сторожки и мерный топоток серых мышей по углам.
Прошло несколько часов, прежде чем Матрёна, вздрогнув всем телом, очнулась. Тяжелые шаги сотрясали крыльцо. Глухо скрипнув, дверь отворилась, и внутрь, ссутулившись, вошел хозяин в длинной брезентовой куртке и накинутом на голову капюшоне. Откинув его, мужчина ладонью огладил густую с сединой бороду и хмуро глянул на Матрёну. Та суетливо поднялась и расправила концы платка на груди.
— Здравствуй, Федя.
— Давно здесь?
Женщина вздохнула и отвела глаза:
— Извини, Федя, что беспокою тебя. Давно не виделись. Да и дело у меня к тебе. Ты, часом, не голодный? Далеко ходил?
Мужчина хмурился и молчал. Поставил на стол современную керосиновую лампу и зажег ее.
— Садись, Матрёна, — он указал на табурет и, приоткрыв дверь, свистнул собаке. Достав из кармана куртки банку тушенки, он лихо вскрыл ее охотничьим ножом, выложил половину содержимого в миску, а оставшееся в ковшик с вареной картошкой. Размяв в миске жилистое мясо, он, подумав, кинул туда картофелину и размочил все это водой из чайника.
— Давай, я покормлю, — Матрёна протянула руку.
Усмехнувшись, Фёдор молча выставил посудину за дверь и, взяв бутыль с самогоном, отвинтил пробку. Поднеся горлышко к носу, он удовлетворенно крякнул и щедро разлил жидкость по кружкам. Выпив, он вытер рот тыльной стороной ладони и захрустел огурцом.
— Выкладывай, что за дело у тебя, — васильковые глаза из-под кустистых бровей цепко впились в Матрёну.
— Да вот, Федя, — Матрёна поскребла ногтем изъеденную жучками столешницу, — соседка справа от меня полгода как померла, сродственники ее по городам разъехались, а единственный внук давеча приезжал, ко мне зашел по старой памяти. Дом то она ему завещала. Ну вот, и говорит, чтоб я, значит, за домом то этим присмотрела, али хозяина нашла. Денег не просит. Перестраивать у него ни охоты, ни финансов пока нет. А так, чтобы до поры, до времени, под присмотром хозяйство было. Вот я и подумала… Что тебе под конец жизни людей чураться да сычом жить?
Мужик басовито хохотнул и налил себе еще.
— Что это ты меня хоронишь? Я еще пожить собираюсь, силенки имеются.
— Да не обижайся на старуху, — замахала Матрёна руками, — я ведь к чему веду…
— Ты, Матрёна, меня послушай, — перебил ее Фёдор и встал, почти коснувшись низкого проконопаченного потолка, — когда ты меня в лютый мороз нашла, когда я подыхал от голода, помнишь?
— Разве ж такое забудешь, Федя…