Выяснив точное местонахождение родственника Мадуева, Дима и Гена покинули дом торговца. Закрыв за собой дверь, они не услышали даже легкого шороха за спиной. Собака уже пришла в себя, но, увидев Барышева, молча отползла в кусты. Собаки явно умнее людей, подумалось тогда Диме.
…Хозяин выскочил на порог, держа в руках обрез и сверкая маленькими глазками из-под кустистых бровей. Нюх у бородатого смуглого мадуевского родственника был отменный. Дима легко увернулся от наставленного на него дула и, перехватив нож в руку, другой рукой обхватил бородатого за шею. Чеченец взвыл и попытался все же наставить на Диму обрез. Силы в нем было немеряно. Комарову же хотелось просто оторвать ему голову и швырнуть ее на съедение бродячим псам. Ведь это к нему они заходили лишь для того, чтобы набрать воды во фляги. Хорошо, что пацанов оставили за холмом, а то бы охота продолжалась до последнего. Это Леха, упокой, бог, его душу, почувствовал неладное и велел Диме вернуться, а сам остался проверить обстановку. И это для него, для Димы, они устроили показательную казнь. Ненависть стянула голову Диме стальным кольцом, внутри что-то забилось, ища выхода, и только когда по рукам потекла горячая темная кровь, наконец, отпустило. Бородатый, дернувшись несколько раз, обмяк. Из горла его хлестала кровь, заливая все вокруг жарким потоком. Федя деловито подошел к стоявшим во дворе канистрам и, отвинтив с одной из них крышку, удовлетворенно кивнул. Разлив бензин по периметру дома, он достал зажигалку и чиркнул, выпуская на волю голубоватый огонек. Огонек весело мигнул и, попробовав на вкус сухую траву, радостно помчался по дорожке из мелких лужиц прямо к настоящей вкусной пище.
Гена махнул рукой, и парни бросились к окраине, где их уже заждался Леха. Через какое-то время раздались крики и плач, но Дима не слышал ничего. Вокруг опять стояла тревожная ТИШИНА, а впереди маячила спина Гены Барышева, который нес автомат Димы. Замыкал Федя. А посередине шагал Дима, неся за спиной все то, что осталось от его друга. Он шел ровно, стараясь не оступиться, боясь потревожить и без того настрадавшегося Леху.
Мир не перевернулся, когда Леху Бахтина отправляли в цинковом гробу на родину, не посыпался огненный дождь на землю и тогда, когда его семья отказалась хоронить сына, сославшись на отсутствие финансов. Трое мужчин отдали последние почести другу на деревенском погосте, недалеко от Вязьмы, где жила двоюродная бабка Лехи и его тетки. Когда-то, еще в училище, Леха рассказывал, что те его очень любили, на лето звали к себе, и без огромной торбы деревенских гостинцев он оттуда не возвращался. Когда родители начали пить и переругались со всей родней, Лехе больше не пришлось бывать в деревне. И он мечтал, вернувшись, обязательно съездить к ним и привезти много подарков. Сослуживцам пришлось попотеть, разыскивая бабку. Но, когда все формальности были улажены, когда отрыдали и отголосили в избе немолодые уже тетки, когда развеялся пороховой залп над деревянным крестом, ребята осознали, что если для Лехи все и закончилось, то для них только начинается. Все свои силы и знания они потратили на поиски и истребление банды Мадуева. Группами и поодиночке они стирали их с лица земли, не дожидаясь человеческого и божьего суда. Правы ли они были, не задумывались. Это была война, а она, как известно, принимает любые средства для победы.
…Гену Барышева подстрелили осенью, в сентябре. Гена выжил, здоровье у него было богатырское, но пуля попала в голову, выйдя через глаз, и парень остался инвалидом. Его мучили частые головные боли, с ним стало тяжело общаться, и, когда его все-таки уговорили лечь на обследование в военный госпиталь, у него наступило заметное облегчение. Выводы, правда, сделанные врачами, были ошеломительными и для Гены и для военного руководства. Гена оказался шизофреником. И если раньше все его странности списывались на сложности боевой обстановки, то теперь все встало на свои места. Гене следовало лечиться серьезно и долго. Он принял это спокойно, улыбался и подмигивал оставшимся глазом, прощаясь с ребятами, а они боялись, что он не сможет или не захочет с этим жить и что-нибудь сотворит с собой. Они брали с него клятву и обещали навещать, а Гена, огромной скалой возвышаясь в дверях больничного корпуса, улыбался им детской улыбкой, и в уголке его голубого глаза дрожала слеза. Вскоре к нему приехала мать, маленькая худощавая женщина, и забрала Гену домой в небольшой волжский городок. Она не плакала и не причитала над сыном, а деловито опросила врачей о его состоянии, написала список необходимых лекарств, одарила медсестер привезенным медом и, поняв, что Гена в состоянии работать в хозяйстве, собрала его в дорогу.