Отряхнув золу, Тургенев сгреб под себя сколько смог подушек, прилег на коврик и распустил скрепляющий бювар бант.
— «Варенька Ульмина», — задумчиво прочитал он. — Ульмина… Ульмина… Это про юношу, пробравшегося в монастырь кармелиток?.. Ну и натворил он у вас там делов!
Любовь Яковлевна протестующе замахала руками.
— Нет… нет! Девушка… первое робкое чувство… радость обретения, горечь и боль утраты…
— Конечно, конечно! — Вынув из наружного кармана тонкое пенсне, Тургенев заглянул в середину рукописи. — Так… «Обхватив Дмитрия, Варенька в сердцах повалила его на землю и, размахнувшись суковатым поленом, едва не снесла голову незадачливому пылкому кавалеру»… Вспомнил, ну конечно…
Приготовившись говорить, он откинулся на спину и, собираясь с мыслями, чуть прикрыл глаза. По узорчатым светлым обоям, резвясь, прыгали солнечные зайчики. В вазе на ореховом бюро упруго топорщился целый куст свежесрезанных чайных роз, и исходивший от них аромат отменного чая приятно щекотал гортань и ноздри. Иван Сергеевич молчал, его грудь равномерно вздымалась. Повинуясь минутному желанию, Стечкина встала и осторожно вышла в коридор. Самостоятельно разобравшись в планировке помещений, она освежилась и машинально проверила резинку, оказавшуюся на боевом взводе. Вернувшись, Любовь Яковлевна прошла на прежнее место и осторожно кашлянула.
Иван Сергеевич встрепенулся, поводил по сторонам глазами и вытянул из кармана луковицу часов.
— Время полдника! — объявил он, исчез и тут же появился с уже знакомым гостье передвижным устройством.
Сервировочный столик был уставлен запотевшими бутылками пива, в центре его размещались выложенные на блюде любовно нарезанные ломти ветчины и душистые коричнево-белые сайки.
Наполнив два высоких хрустальных бокала, Иван Сергеевич сдул высоко поднявшуюся пену.
— Рекомендую моего друга, который никогда не изменит и от которого теплее на душе… Джон Ячменное Зерно, лучший из английских парней…
Прополоскав рот малой толикой напитка и оставшись безусловно доволен, Тургенев осушил емкость до дна. Любовь Яковлевна также не без удовольствия сделала порядочный глоток.
— Когда человеку хорошо, мозг его весьма мало действует! — придерживая одной рукой изрядный кус вареной копчености и другой ломая сдобную мякоть, приговаривал Иван Сергеевич, и радость его восприятия жизни была столь искренней, что передалась Любови Яковлевне. Выкроив себе бутербродик попостнее, она сбросила ботинки и забралась с ногами в широкое удобное кресло.
— Мне хорошо с вами, — продолжал классик, откупоривая несколько бутылок кряду и прицеливаясь к очередной порции мяса. — Вижу, что и вам хорошо со мною… Отчего бы вам не стать тургеневской девушкой?
Вопрос, очевидно, не явился для Стечкиной неожиданностью. Она отставила опустевший бокал, который чуть ли не сам собой заполнился снова.
— Тургеневской девушкой? — повторила Любовь Яковлевна, внутренне примеряясь к представившейся возможности. — Одной из прилюдных ваших обожательниц, потерявших всякий стыд и достоинство?! В газетах только и читаешь про этих безобразниц! Шампанское из ваших сапогов хлещут, до чего дошли!.. Да и зачем вам столько!.. Бакунина Татьяна Александровна, — принялась загибать Стечкина пальцы, — Надежда Скворцова-Михайловская, Полонская Жозефина Антоновна, Ламберт Елизавета Егоровна, даром что графиня… и эта ваша последняя… актерка… Савина!.. Вы и меня призываете стать такой же?!.. Нет уж — увольте, благодарю покорно! Пора вам, Иван Сергеевич, остепениться, девушек ваших оставить — они себе другого кумира выберут, — а вы бы семью создали, ей-богу!..
Разгорячившись, она выпила второй бокал, снова тут же наполнившийся до краев. Тургенев спокойно улыбался.
— Создать семью? — удивленно протянул он. — Зачем же тратить силы и изобретать велосипед? Ведь тысячи отличных семей уже созданы и исправно действуют. Не проще ли выбрать себе по вкусу?! Семью Виардо, к примеру. Полина и Луи — отличные люди и с радостью приняли меня в свои объятия. Нам хорошо вместе, и каждому не возбраняется иметь на стороне собственные сердечные привязанности.
— Но это же очевидная безнравственность! — выпивая в полемическом задоре третий, а с ним и четвертый бокал, шумно не согласилась Стечкина.
Тургенев как-то неожиданно затряс головой, закартавился и сменил тембр голоса. Любовь Яковлевна почувствовала, как цветной яркий туман обволакивает ее всю и быстро проникает внутрь. Более она ничего не ощущала.