— Пиво есть? — хрипло спросила Стечкина.
— Пиво? — изумился классик. — Вы спросили пиво?
Повертев языком в пересохшем рту, Любовь Яковлевна молча кивнула.
— Вообще-то я не употребляю, — замялся Тургенев. — Да и квартира не моя. Сейчас узнаю у хозяина…
Он вышел и вернулся с немолодым лакеем, которому в прошлые посещения она сбрасывала ротонду. На этот раз вместо вислой с чужого плеча одежонки человек был облачен в щегольской сюртук с начищенными металлическими пуговицами и выглядел весьма презентабельно.
— Знакомьтесь, — церемонно произнес Тургенев. — Давнишний мой друг. Василий Петрович Боткин.
Стечкина глубоко выдохнула.
— Врач? — чтобы сказать хоть что-нибудь, коротко бросила она.
— Литератор, — вежливо склонил голову представленный. — Критик.
— Был близок к Станкевичу, Белинскому, Герцену, — с гордостью добавил Иван Сергеевич.
Впрочем, гостье было уже все равно.
Пива в доме не оказалось, послать за ним было некого. Из английских чашек пили чай с кренделями. Лицо Ивана Сергеевича было непроницаемо серьезно, держался он церемонно и с большим достоинством.
Едва заметно царапая фарфором о фарфор, мужчины степенно сглатывали ароматный кипяток и тщательно прожевывали сдобу. Очевидно было, что присутствие третьего лица сковывает их. Стечкина же никак не могла заставить себя подняться. Она пристально смотрела в лицо Тургеневу, отчего Иван Сергеевич смущался, краснел и ниже наклонял голову. Лакей-Боткин пытался вовлечь засидевшуюся гостью в какую-то необязательную светскую беседу. Любовь Яковлевна отвечала коротко, односложно и невпопад.
Время шло, и, исчерпав запас внимания к даме, мужчины заговорили о своем.
— Отчего, Иван, ты не напишешь простой и нравственной повести для народа? — надрезая очередной крендель и промазывая его внутренность маслом, подчеркнуто серьезно спросил Боткин.
Тургенев откашлялся.
— Тебе кажется, — избегая встречаться глазами с дамой, заговорил он, — что такой повести я не пишу из одной лени. Но почему ты знаешь, что я двадцать раз не пытался что-нибудь сделать в этом роде и не бросил этого наконец, потому что убедился, что это не по моей части, что я этого не умею? Вот где именно, — окрепнув голосом продолжал он, — и высказывается слабая сторона самых умных людей не художников: привыкнув всю жизнь свою устраивать сообразно с собственной волей, они никак не могут понять, что художник часто не волен в собственном детище, и готовы обвинить его в лени, в эпикурействе и т. п. Поверь: наш брат, да и всякий, делает только то, что ему дано делать, а насиловать себя бесполезно и бесплодно. Вот отчего я никогда не пишу повести для народа. Тут нужен совсем иной склад ума и характера… Положа руку на сердце, — как-то странно перескочил Иван Сергеевич, — я также не думаю, что живу за границей единственно из желания наслаждаться отелями и т. п. Обстоятельства до сих пор так сложились, что я в России могу проводить только пять месяцев в году; а теперь и того хуже стало. Ты, я надеюсь, мне поверишь, если я скажу тебе, что именно теперь я желал бы быть в России и видеть вблизи то, что в ней происходит и чему я глубоко сочувствую…
И только здесь Любовь Яковлевна заметила нечто, окончательно ее сломившее.
У Ивана Сергеевича Тургенева была борода! Седая и пушистая, какую, собственно, все привыкли наблюдать.