Июньский сад встретил ее бормотанием молодой листвы, терпким запахом гортензий и рододендронов. Все насквозь было пронизано ярким солнечным светом, в нем, вопреки законам тяготения, недвижно стояли стрекозы. Присобрав в ладонь длинноватое платье и обходя стороной гигантских насекомых, Любовь Яковлевна устремилась к скрытой за кустами беседке, откуда слышались голоса и смех.
Смеялся маленький Яша. В охотничьем костюмчике, с пистолетиком наизготовку, он целился во что-то не видимое матери.
— Взводи же шнеллер, ангел мой… почувствуй пружину, — учил ребенка отец, — и теперь плавно… плавно дави на спусковой крючок…
— Бах! Бах! Бах! — прогремели выстрелы, весьма похожие на настоящие, и Любовь Яковлевна поняла, что Игорь Игоревич привез сыну очередную, более совершенную модификацию его единственной и неизменной игрушки. Не одобряя страсти ребенка к оружию, Любовь Яковлевна не решалась и препятствовать ей. Попытки же отвлечь Яшу от агрессивного времяпрепровождения, переключить его внимание на игры более полезные успеха не имели.
Не вмешиваясь в мужские забавы, она простояла в крыжовенных зарослях, покуда шум у беседки не утих. Сын, очевидно, в чем-то прогрессировал, и Игорь Игоревич, довольный, увел ребенка в другой конец сада. Любовь Яковлевна вышла и увидела мишень. Это был плюшевый пингуин, без глаз и с множественными рваными отверстиями в обезображенном плюшевом тельце.
Безуспешно борясь с острым чувством ненависти к мужу и одновременно давая зарок касательно дальнейшего исполнения супружеской обязанности, Любовь Яковлевна направилась к поляне, где под цветущими деревьями стояли легкие соломенные кресла и был сервирован стол для позднего дачного обеда.
Игорь Игоревич уже был здесь. В китайчатой рубахе навыпуск, делавшей его внешность еще более заурядной, он пил вино с каким-то гостем, голова которого была забинтована, а спина неприятно знакома Любови Яковлевне.
— Наверняка ты помнишь Василия Георгиевича, — обратился к ней муж. — Вот, приехал навестить нас…
Ошеломленная, она не нашлась, что сказать. Черказьянов как ни в чем не бывало поцеловал ей руку и осведомился о здоровье.
Лакей Проша с застывшим лицом подал сморчковый суп с проросшими зернами овса, на второе предлагались щучьи глазки и кишки, плававшие в подогретом козьем молоке. Десерт был задуман в виде тертого ревеня, сдобренного сахарной пудрой и обильно перемешанного с макаронами. Это были любимейшие кушанья страдавшего хронической задержкой желудка Игоря Игоревича и лично им приготовленные в качестве сюрприза. Разумеется, Любовь Яковлевна ни к чему не притронулась. Пригубив слизистого оршада, она едва удерживалась, чтобы ударом ноги не опрокинуть легкий фанерный стол со всеми расставленными по нему гадостями.
Мужчины ели с видимым удовольствием. Игорь Игоревич, замирая, нюхал каждую ложку, Черказьянов по-восточному облизывал пальцы и шумно восторгался.
— Сморчки сырыми кладете? — спрашивал он Игоря Игоревича.
— Что вы! — Муж снисходительно улыбнулся. — Грибы следует обжарить в рыбьем жиру.
— Кишочки, небось, прочищаете?
— Ни в коем случае… весь вкус пропадет.
— А молочко свежее берете?
— Прокисшее лучше. И пару ложек муки, чтобы погуще свернулось…
Любовь Яковлевна в каком-то оцепенении наблюдала дикое пиршество, и только когда Черказьянов выплеснул к себе в тарелку остатки всех трех блюд и тщательно их перемешал, — зажав рукою рот, стремительно выскочила из-за стола…
Немало потрудясь, чтобы прийти в себя, она заперлась в апартаменте и долго не открывала вначале на деликатный, а потом все более настойчивый стук.
Игорь Игоревич стоял на пороге в пыльнике поверх пиджачной пары.
— Я уезжаю, — неловко помахав руками, объяснил он. — И Черказьянов со мною… насчет же обеда я не предполагал… прости…
Она наблюдала из окна, как деревянными шагами он направляется к дрожкам, и омерзительный гость идет рядом с ним, и оба они хоть ненадолго, но уходят из ее жизни.
…А вечер выдался на диво хорош. Любовь Яковлевна вышла в голубоватый сумрак, ослабила лиф и вобрала полную грудь бодрящего свежего воздуха. «Все образуется, — говорила она себе, — перемелется, мука бу…»
Внезапно она увидела, что под кустом смородины прячется какая-то расплывчатая страшная фигура. Медленно Любовь Яковлевна принялась отступать к дому, и фигура, предполагая себя не обнаруженной, чуть быстрее начала перемещаться к ней, чтобы ловчее наброситься ибез шуму задушить. Крикнув, Любовь Яковлевна побежала, и тут же чьи-то руки жадно ухватили ее за грудь. Мелькнула и приблизилась жуткая белая голова.