— Черказьянов?! Негодяй! Каким образом?!
Не отвечая, он повалил ее в траву. Отчаянно засучив руками по земле, Любовь Яковлевна нащупала тяжелый предмет и что было сил ткнула им в вонючую похотливую массу.
8
— Серпом по яйцам! Серпом по яйцам!
Она никогда не видела мужа в таком состоянии. Бесцветные редкие волосы Игоря Игоревича были всклокочены, очки забрызганы грязью, галстук сбит набок. Отбросив зонтик, от которого на полу сразу натекла лужица, он метался по прихожей, задевал вещи и был не похож на самого себя.
— В чем дело? — холодно осведомилась Любовь Яковлевна. — И кто позволил тебе употреблять такие выражения?! Ты ведь не о куриных делах?
— Прости… — Игорь Игоревич опустился на ящик для обуви, предоставив слуге Прохору стащить с него перемазанные глиной калоши. — Только что я от Василия Георгиевича… бедняга в хирургическом отделении… какие-то разбойники напали на него и серпом, представь, серпом взрезали по я… извини, по переднему тайному месту…
— Что же, — Любовь Яковлевна оставалась на редкость невозмутимой, — господин Черказьянов более не сможет демонстрировать прыть женщинам? Отныне он кастрат и станет проходить по ведомству евнухов?!
Стечкин удивленно посмотрел на супругу.
— Нет… обошлось… все пришили на место. Оперировал Боткин.
— Литератор? — вырвалось странное у Любови Яковлевны.
Игорь Игоревич вынужден был протереть стекла очков.
— Отчего же… врач… знаменитый хирург…
Едва только зарядили дожди, она возвратилась в город. События последних дней внесли сумбур и путаницу в мысли, в душе не ощущалось целостности.
В каком-то оцепенении Любовь Яковлевна бродила по дому, и другая Стечкина брела рядом с нею, такая же непричесанная и заспанная.
— Что же, роман наш про Вареньку Ульмину неудачен? — в который раз спрашивала Любовь Яковлевна.
— Выходит, так, — позевывая и не прикрывая рта, отвечала другая Стечкина.
— А Иван Сергеевич? Отчего он такой разный? Будто бы их двое…
— Нас тоже двое… что с того…
— Но мы одинаковые!
— Мы — женщины, у мужчин свои странности…
Скушав на кухне какую-нибудь оладушку Любовь Яковлевна подымалась в спальню и ложилась поперек кровати. На ковре брошены были давеча принесенные от Смирдина книги. Любовь Яковлевна не глядя подхватывала какую-нибудь и наугад прочитывала абзац.
«Это был дешевый город, и все в нем было дешевое. Дешевыми были булки, шляпы, хомуты, афишные тумбы. Дешевыми были дома и дороги. Дешевым было небо над городом и воздух, которым дышали люди. И самые горожане были дешевыми. И мысли их, и поступки, и отношения между ними…»
Пожав плечами, Любовь Яковлевна откладывала Полонского и принималась за Левитова.
«Сельское учение, — сладковато вещал Александр Иванович, — сродни учению городскому. Разве что, учение сельское местом приложения имеет село, тогда как городское учение всенепременно распространяется на город. Подвизаются в сельском учении учителя сельские, оные для учения городского решительно непригодны. Вестимо, пущены на село, учителя городские только что и сраму имут там…»
Многозначительно переглянувшись со второй Стечкиной, Любовь Яковлевна закрывала «Сельское учение» и с натугой приподымала тяжелейший том «Истории Гогенштауфенов».
«Благородный Эрих Густав Мария фон Гогенштауфен, третий сын курфюрста вестфальского и лотарингского Ганса Себастьяна Иоганна фон Гогенштауфена и племянник наместника баварского и верхнесаксонского Германна Франца Леонгарда фон Раттенау, предводительствуя отрядом ландскнехтов, взял штурмом прусский замок Зеершверцузаген, вынудив к отступлению за Рейн отборных кирасир австрийского фельдмаршала Гуго Рейнхарда Отто фон Кляйнепуппельна…»
Переправив на ковер Раумера, Любовь Яковлевна закрывала глаза и без всякого перехода оказывалась в зале, обшитой дубовыми панелями и освещенной множеством медных ламп.
Зеркальный потолок, мраморные колонны, осклабленный медведь у входа с подносом для пожертвований в пользу недостаточных официантов и членов их семей, вид из окна на Певческий мост, другие некоторые детали и даже запахи указывали Любови Яковлевне, что находится она в престижном ресторане Данона, что на Мойке.
На ней было черное панбархатное платье с неисчислимыми воланами, рюшами, оборками — в таком же платье, только белом, сидела рядом, обмахиваясь страусиным веером, и другая Стечкина, столь же значительная и прекрасная. Два Тургенева, с бородою и без, составляли им общество, непрерывно наполняя бокалы шампанским, накладывая в тарелки кусковой икры, смешных попискивающих устриц и, отчего-то, распаренных шишковатых клецок. Непринужденная беседа, кажется, о Брюллове, велась всеми четырьмя участниками, оркестр на хорах наигрывал «Созвездия» Шуберта, когда же музыканты делали перерыв, за дело принимались оба Ивана Сергеевича.