Молодежь располагалась на корме, Крупский брался за весла, Любовь Яковлевна садилась на носу лодки и опускала руку в воду.
— Как ваша дочь? — участливо спрашивала она у возрастного недотепы.
— Совсем отбилась от рук, — вздыхал Крупский и смотрел на Стечкину выпученными рыбьими глазами.
Она знала, что дочь Крупского — дурная, порочная девочка — в свои одиннадцать лет убегает по ночам в солдатские казармы. Любови Яковлевне было искренне жаль ославленного отца, и она постоянно, как могла, утешала и поддерживала его.
— Не стоит принимать все так близко к сердцу, — произносила она тихо и ласково. — Это возрастное… Надюша растет, ей хочется новых ярких впечатлений…
С других лодок громко кричали, норовили обрызгать, ударить в борт веслом, раскачать, перевернуть. Между экипажами завязывались веселые сражения. Нередко кто-нибудь, не удержавшись, падал в воду и отчаянно молотил руками, пострадавшего спасали всем миром. Натешившись, наперегонки пускались к берегу, бросали лодки у причала, бежали по золотистому песку — Любовь Яковлевна бежала со всеми, уворачивалась от пытавшихся поймать ее мужчин, заливисто смеялась, падала, тыкала острием зонтика в чьи-то мелькавшие впереди зады, лицо ее обдувал свежий ветер, и повсюду расстилались бескрайние горизонты, а над ними стояло жаркое лучезарное солнце.
Пестрая ватага проносилась по пляжу, оглашала жизнерадостными возгласами смолистый сосновый перелесок и выворачивала на проселок. Люди разбегались по дачам, чтобы, не теряя времени, привести себя в порядок, отобедать и с новыми силами встретиться на вечерней репетиции.
Шумно дыша, Любовь Яковлевна прибегала к себе, приказывала Дуняше снять с нее выпачкавшееся разорванное платье, валилась на кровать, выгибалась, предоставляя освободить себя от панталон и чулок, с наслаждением плескалась в тазу, надевала свежее, крахмальное, шуршащее, чуточку колдовала над лицом, поправляла глаза, выщипывала глупый волосок, съедала что-нибудь легкое на веранде с сыном Яшей, не расстававшимся с целой кучей пистолетиков, тормошила его, целовала, выкуривала за бокалом вина пяток тонких папирос, надевала шляпу, прихватывала тетрадку с ролью и выскальзывала за калитку.
Вечерами обыкновенно собирались у Крупского, где на поляне был сколочен помост с раздвижным занавесом и стояли скамейки для зрителей. К постановке предназначалась «Полинька Сакс» Александра Васильевича Дружинина. Надо ли говорить, что главная роль единодушно была отдана Любови Яковлевне!
Подобрав платье, она сидела у большого зеркала, положенного посреди сцены и изображавшего озеро. Из-за горшка с гераниумом выходил на руках Приимков, он же Виолончелицын, жених Полиньки, человек добрый, но слабый и бесхарактерный.
— Мир перевернулся с ног на голову! — восклицал он, не замечая невесты. — Вершки не хотят, а корешки не могут жить по-старому!
Тут же, проползая животом по стеклу, из озера выходила жена Крупского, игравшая любвеобильную купчиху Семипядьеву.
— Никак, Фрол Романыч?! — не замечая Полиньки, игриво восклицала она, отряхиваясь. — То-то я смотрю — мозоль знакомая!.. Что это вы о корешках?
ВИОЛОНЧЕЛИЦЫН (по-прежнему головою вниз). Воистину, Пульхерия Громовна, каждый свое слышит! Неужто не наскучило вам ерничать да сладострастничать!
СЕМИПЯДЬЕВА (подходит к нему ближе). Как же наскучит, коли я вас не попробовала? В вашем положении вы для меня особо привлекательны! (Облизывается.)
ВИОЛОНЧЕЛИЦЫН (борясь с собою). Прочь, прочь, дурная женщина! Я дал обет верности чистейшей Полиньке Сакс!
СЕМИПЯДЬЕВА (порочно смеется). Полиньке Сакс? Этому засушенному цветочку?! Ну-ка, нюхни настоящей бабы! (Мощно прижимается к Виолончелицыну.) Теперь сказывай — кого любишь, меня или ее? Не то гляди — уйду…
ВИОЛОНЧЕЛИЦЫН (задыхаясь). Тебя, тебя, проклятая… давай же быстро — одна нога здесь, другая там… (Омерзительно возятся.)
Здесь наступал триумф Любови Яковлевны. Решительно поднявшись, прекрасная, трепетная, обманутая в самом святом, одна среди всеобщего порока и голого чистогана, в пространнейшем монологе она давала страстную отповедь несправедливому общественному устройству и, предрекая скорый конец крепостничеству, с обрыва бросалась в воду.
После репетиции всех обносили чаем. Уставшая, со все еще бурно вздымавшейся грудью, Любовь Яковлевна выпивала несколько чашек сряду. Мужчины смотрели на нее с обожанием, женщины с завистью. Чудесное окончание дня сминалось самим хозяином дома. В очередной раз недосмотревший за дочерью и внезапно хватившийся ее, он, пометавшись по саду, убегал в сторону солдатских казарм. Гости тут же начинали расходиться.