— Сударыня, — заговорил литературный классик, приподымаясь и запахивая разошедшиеся полы халата, — право же, я занят и в настоящее время не могу… — Голос писателя сорвался на фальцет. — Однако, Василий Петрович, что наконец происходит?..
Любовь Яковлевна развернулась и мимо растерявшегося Боткина вышла прочь из квартиры.
По Шестилавочной, вопя и бросаясь под ноги, разбегались сопливые мальчишки-газетчики. Изловчившись, она поймала одного и тут же принялась раздергивать и бросать хрусткие бумажные полотнища.
«Его высокопревосходительство — лучшее слабительное в мире», «Его высокопреподобие даст жару на свежем белье», «Гермафродит покушался на жизнь домашнего животного»…
Вот, наконец… «В утреннем выпуске мы сообщали… при загадочных обстоятельствах… ничего не похищено…»
И еще несколько строк.
«По данным экспертизы, Василий Черказьянов был заколот режущим предметом, затем застрелен из револьвера и уже окончательно задушен удавкой».
Любовь Яковлевна почувствовала, как силы оставляют ее. Привалившись к афишной тумбе, она выпустила из рук газетный лист, умчавшийся прочь по ветру.
«Заколот… застрелен… задушен…»
Все так, как записала она в своем дневнике.
12
Чутьем ли писательским, женской ли интуицией знала она, что уже поздно, дело сделано, ничего не исправить, и далее события развернутся так, как угодно неведомой, вставшей на ее пути могущественной и враждебной силе.
Комодец с секретом — куда ж ему деться! — стоял на положенном месте между кроватью и эркером; разумеется, не было на нем и малейших следов взлома, как и во всей квартире не наблюдалось единственного даже признака постороннего вторжения. Любовь Яковлевна по-особому повернула ключик, нажала потайную кнопку — секретный ящичек выплыл из мореных дубовых недр, мелодично звякнул и послушно развернулся к хозяйке передом. Утратившие назначение предметы и детали прежней жизни аккуратно были сложены в нем. Нарушив причинную связь времен, Любовь Яковлевна разворошила прожитое до самого фанерного дна и рамки тонкой беловатой пыли. Выцветшие дагерротипы, записки, открытки, почтовые конверты, внушительная стопка тетрадей — ее дневники, перевязанные шелковой лентой с характерным ровным красивым узлом. Все было на месте, все, кроме последней тетради с той эмоциональной пророческой записью. Кто и зачем лишил ее душевного покоя и как намерен был распорядиться украденными чернильными строками?..
…Ночью будочник гулко бил в чугунную доску, кричал, подбадривая себя и отпугивая татей: «Посма-а-атривай! Посма-а-атривай!»
Любовь Яковлевна лежала без сна. На туалетном столике поблескивали хрустальные флаконы. В воздухе разлит был целительный аромат лавровишневых капель, к нему примешивался горький запах чернобыльного настоя. Другая Стечкина сидела на краю постели, прикладывая ко лбу Любови Яковлевны пузырь с полурастаявшим льдом.
— А если все же слуги? — вслух рассуждала другая Стечкина, нежно проводя холодным по разгоряченной коже первого своего «я».
— Горничная со мною не первый год, — отвергала предположение Любовь Яковлевна. — Предана душою и телом. Помнишь страшного гусара, домогавшегося меня в девичестве? Дуняша встала тогда грудью на защиту, не пощадив собственного живота! Как могу я подозревать ее? К тому же девка все отрицает.
— Тогда Прохор, — продолжила перебор вариантов другая Стечкина. — Ведь это он стащил по прошлому году большой серебряный половник!
— Проша — увалень и наверняка наследил бы, что-нибудь сломал, порвал, испачкал. Я учинила ему форменный допрос, дергала за волосы, кажется, даже лицо расцарапала. — Любовь Яковлевна слабо улыбнулась. — Бедняга и не понял, за что пострадал.
— Бонна и ребенок на даче. — Другая Стечкина переменила полурастявший лед на свежий. — Остается Игорь Игоревич…
— Как ты можешь! Муж со всеми множественными недостатками — человек чести и никогда не позволил бы себе… он и не знает о тайнике, комодец, если помнишь, я перевезла из родительского дома… я говорила с Игорем Игоревичем вполне серьезно, — сбивчиво объяснялась Любовь Яковлевна, — я пригрозила ему… он извинялся, ему неизвестно было, что я веду записи. — Ее зазнобило, другая Стечкина сбросила рубашку и забралась под одеяло. — Нет, — продолжила Любовь Яковлевна, — уверена, это дело рук постороннего человека, без совести, принципов, глубоко безнравственного и аморального!