— В сущности, — не оставляла тему другая Стечкина, — как это безответственно и глупо — вести дневник! Изо дня в день заполнять досье на самое себя! Чтобы когда-нибудь кто-то бесцеремонный и мерзкий разгласил во всеуслышание интимнейшие твои тайны и надругался над закапанными слезами страницами?!
Любовь Яковлевна отстранила ласкавшую ее руку.
— Ты отлично знаешь, что ничего подобного в той тетрадке нет. Никаких слез и тайн — просто хозяйственные записи. «Куплено полфунта имбиря», «полтинник на извозчиков», «полдюжины панталон Дуняше»… еще какие-то сухие будничные записи, несколько зарисовок природы для будущего романа… все никому не интересно, компромата на себя нет вовсе… вот только фраза, та последняя, странно сбывшееся мое пожелание…
— «Заколоть… застрелить… задушить…» — в верной последовательности процитировала запись другая Стечкина. — Но ведь предсказывать никому не возбраняется?!
Любовь Яковлевна промолчала. Инстинкт диктовал поберечь нервы для решающего противостояния. К тому же есть вещи, обсуждать которые не тянет и с самим собою.
Утром следующего дня, рассеянно отщипывая от балабушки полубелого и пригубливая молоко из затейливой с вензельком кружечки, Любовь Яковлевна почувствовала неожиданный и резкий позыв. Ощущение было, будто внутри что-то сдвинулось, открылось и оттуда вот-вот хлынет. Одновременно она осознала некоторое присутствие за спиною, очень даже для нее непостороннее. Еще был душевный подъем, отчасти просветленность и вера в собственные возможности. Суммировав компоненты, Любовь Яковлевна поняла, что ее осенило вдохновение, и Муза, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу за ее спиною, только и ждет знака, чтобы начать диктовать.
Бросивши все, Любовь Яковлевна поспешила в эркер к своему карельскому столу, загородилась от солнца плотной занавеской, приготовила перо, бумагу… прислушалась.
Голос Музы был тихим. Любови Яковлевне приходилось напрягать слух. Другая Стечкина помогала вычленять слова и связывать их грамматически. Дикция Музы также оставляла желать лучшего. Любови Яковлевне поминутно приходилось переспрашивать и уточнять.
— Бждрвклфр, — частила божья посланница.
— Не понимаю, — встряхивала накрученными на папильотки волосами Любовь Яковлевна. — Будь добра, повтори!
— Бождервоклуфер, — повторяла логопедичная дочь Зевса и Мнемосины.
— Четче! — умоляла писательница. — Медленнее!
— Божье дерево калуфер, — с третьего раза по-человечески произносила Муза.
Любовь Яковлевна спешно записывала ниспосланные небесами странности.
— Саряк сширок ленапине, — слышалось далее.
Любовь Яковлевна терпеливо переспрашивала.
— Серый армяк с широким воротником, лежавшим на спине, — постепенно выправлялась Мельпомена, а может быть, Талия (Любовь Яковлевна вечно их путала).
Поднявшееся на небе солнце обошло лучами край висевшей на окне занавески и ударило по глазам. Дернув шнур, писательница с грохотом опустила жалюзи.
— Плшд роп мщавк, — продолжалось далее. — Плщад второ машал савка… площадь, в виду которой помещалась лавка…
Эти слова, бессмысленные по сути, не следовало принимать всерьез.
Муза разминалась, входила в роль, пробовала голос, подобно оперному певцу, берущему перед выходом на сцену случайные отдельные ноты. Любовь Яковлевна давно не утруждала себя творческим процессом — водопровод, долго находившийся в бездействии, не может сразу одарить свежей водою, вначале должно сойти ржавчине…
Не зная, когда начнется собственно диктовка, Любовь Яковлевна старательно фиксировала все подряд.
— Оченно, в аккурате, васкбродь, — отчетливо, с первого раза научилась выговаривать Муза. — В эфтом случае, однова, теперича!
Любовь Яковлевна записывала, улыбаясь. Просторечия могли понадобиться впоследствии для эпизода из мужицкой жизни.
— Нешто-с, — юродствовала носительница вдохновения. — Особливо, слободно, облаженно, кошкин хвост!.. Кошкин хвост, — повторила она с какой-то раздумчивой, переходной интонацией, после чего воцарилась пауза.
Любовь Яковлевна пребывала в полной готовности.
— ЧЕРНЫЕ ДЕРЕВЬЯ, — врастяжку, придавая словам некоторый высокий смысл, выговорила Муза. — Нет, зачеркни… ПУСТЫЕ ДЕРЕВЬЯ… зачеркни… ГНИЛЫЕ ДЕРЕВЬЯ… тоже зачеркни. КРИВЫЕ ДЕРЕВЬЯ. То, что надо! Пиши: КРИВЫЕ ДЕРЕВЬЯ!
Любовь Яковлевна поняла, что свыше ей посылают название новой вещи, не исключено, большой повести или романа. Чуть дрогнувшими пальцами она вывела тринадцать прописных букв и суеверно прикрыла их промокательной бумагой.