— Дело сделано, — развела руками молодая писательница. — Черказьянова не воскресишь. Дальше жить нужно.
Тургенев сунул в рот целый ворох картофеля.
— М-м-м… гм-м… что ж, попробуйте. Интрига тоже иногда бывает на пользу. Только не нагнетайте страсти, не скатывайтесь к дешевым эффектам! Меня беспокоит этот ваш пропавший дневник, выдающий намерение к убийству, всякие мужики «с бешеными взглядами», неправдоподобные гости с ножами, пистолетами и бомбами… Советую — умерьте пыл! Придумать можно что угодно! Показать — много труднее, но это самое «показать» — и есть основная задача писателя. Главное в литературе не ЧТО, а КАК!
Стечкина торопливо записывала на салфетке.
— Пропавший дневник… и эти люди беспокоят меня не меньше…
Иван Сергеевич выбрал остатки лука и обстоятельно вытер сковороду хлебом.
— Вы намерены что-либо предпринять?
Любовь Яковлевна погасила папиросу и развеяла дым.
— События я встречу во всеоружии… оружие мое — перо…
Дальнейший разговор решительно был невозможен. Тургенева узнали. Укромно стоявший стол сделался средоточием взглядов, посетители бросали еду и направляли лорнеты в их сторону. Мужчины удерживали себя в рамках, дамы совладать с эмоциями не могли. Одна за другою оставляли они своих спутников, подходили совсем близко, окружали, ахали, норовили задеть рукою, потянуть Ивана Сергеевича за одежду, взять что-нибудь сувениром со скатерти. Властитель дум роздал с десяток автографов, презентовал поклонницам практически свежий носовой платок, тотчас раздернутый на лоскутья… экзальтация нарастала, с сюртука знаменитости с треском была вырвана большая решетчатая пуговица… и вдруг все замерло, прекратилось и с воем отхлынуло к другому концу залы.
Не дожидаясь десерта, писатели спешно покинули ресторацию.
— Не надо бы сюда ходить, — уже на улице пробурчал Тургенев. — Всякий раз одно и то же…
— Легко отделались, — прокомментировала эпизод Любовь Яковлевна. — Что-то отвлекло этих истеричек… что? Кто?
Иван Сергеевич громко скрипнул пальто.
— Известно кто… Пржевальский.
Пржевальский?! Но она не знала и не хотела знать никакого Пржевальского! Не стоило и спрашивать, занимая в главе драгоценное время. Роман не резиновый, впереди множество событий. К чему ей этот посторонний, не относящийся к действию персонаж?!.. Переписывая все набело, она непременно выпустит это место…
Они свернули на Екатерининский.
— Вот, — показала Любовь Яковлевна, — смотрите сами, какие они… кривые, скорбные… а здесь, возле арки, убили Черказьянова…
Иван Сергеевич привлек ее к себе, заглянул в глаза, смахнул со щеки приставший лист.
— Пишите… непременно пишите свой роман, но, прошу вас, не позволяйте фантазиям уводить себя так далеко…
17
В октябре, известно, на первом плане в Петербурге балы.
Свой бал у кухарок, свой — у разносчиков сбитня, почтальонов, содержателей постоялых дворов. Свой — у коллежских регистраторов и младших полицейских чинов. Свой, келейный бал у игуменов и иеромонахов. А венец всему и мечта каждого — бал на Невском, в Благородном собрании.
Не отличавшиеся родовитостью Стечкины попали в список избранных за какие-то особые заслуги Игоря Игоревича по службе, и Любовь Яковлевна вместо традиционного скромного бала инженеров должна была появиться в самом знаменитейшем обществе.
Едва ли не расцеловав от радости мужа, она спешно начала готовиться. Бальное кармазиновое платье подверглось тщательной подгонке и было сильно перехвачено в талии, купленные к нему бледно-лиловые, до плеч перчатки умело обмяты по руке, а их отороченные замшей раструбы безжалостно отрезаны и за ненадобностью отданы Дуняше. В веер приказано было вставить сильную пружину, дабы при необходимости он мог захлопываться с треском. Не доверяя никому, Любовь Яковлевна самолично навырезывала себе мушек из тафты и черного бархата, крепить которые следовало в зависимости от намерений. Особому пересмотру подверглось исподнее, полдюжины не слишком надежных панталон переменили владелицу, взамен них приобретена была полусотня особо прочных, на двойной широкой резинке.
Предчувствие праздника омрачалось присутствием Игоря Игоревича, некстати вертевшегося по дому и непривычно оглядывавшего себя в зеркалах, — Любови Яковлевне приходилось привыкать к мысли, что в обществе она предстанет с супругом. К слову сказать, в облике Игоря Игоревича произошли отрадные перемены — парадный на вате камер-юнкерский мундир сделал его объемным, а густо наложенная на усы фабра образовала на лице заметную деталь. Еще господин Стечкин поскрипывал высокими новыми сапогами и распространял запах дорогого одеколону.