Страшный горбун облизывал ее! Невероятный язык давил и тер груди, приподымал их, сводил между собою, разводил на стороны, сплющивал, оттягивал, крутил по и против часовой стрелки… и это было еще не главное испытание. Насытившись верхом, наждачный мускул пробился в низ и, расплющившись, обвил ее всю. В голове у Любови Яковлевны отчаянно запульсировало, с губ сорвался вскрик, ноги подогнулись — продолжая до невозможности затянувшийся танец, горбун без видимого напряжения держал ее на весу и выполнял ужасную свою работу.
По счастию, все на свете имеет пределы. С хоров донеслись завершающие музыкальные такты, зеленый карлик, хрипя и конвульсируя, втянул орудие пытки назад в разверстую пасть, его стальная хватка ослабла, Любовь Яковлевна вновь смогла дышать и ощутила под ногами твердь паркета. Вот уже все прекратилось, кавалеры благодарили дам за доставленное удовлетворение, император и самодержец, милостиво оглядев верноподданных, удалялся об руку с морганатическою своей супругой, кривобокий горбун в черной парче, приволакивая обе ноги, проследовал за ними, потайная дверца захлопнулась, в зале снова стало шумно, под ногами перекатывались яблочные огрызки, хрустели обертки от шоколада и утерянные мелкие предметы.
Любовь Яковлевна стояла у колонны в обществе нескольких кавалеров, обмахивалась веером и вопреки всему не чувствовала никакого дискомфорта. Танцевала она сейчас или ей это только привиделось?
Ответить однозначно было затруднительно.
18
На следующий день, проснувшись и попив липового цвету, еще расслабленная и вялая, Любовь Яковлевна подверглась натиску со стороны извечного своего оппонента и союзника.
— К чему напускать туман? — отодвигая законченную главу и откидываясь на мягкий задок кресла, восклицала другая Стечкина, тоже еще не приведшая себя в порядок. — Отчего не обозначить со всей ясностью — облизал карлик героиню или той угодно было дать волю фантазиям?!
Усевшись подле зеркала, Любовь Яковлевна потянулась за черепаховым гребнем.
— Порою ты излишне прямолинейна… сюжетный зигзаг, некоторая дуаль… недоговоренность — по-моему, это только на пользу сюжету.
Вставши за Любовью Яковлевной, другая Стечкина тоже принялась за прическу.
— Прием представляется мне нечестным — мы-то с тобой отлично знаем, как развивались события.
Любовь Яковлевна вынула изо рта шпильку.
— Автору положено иметь свои тайны. К тому же до поры до времени всего не знает и он сам, пусть даже рассказывая историю реальную и уже завершившуюся. Действительность, перенесенная на бумагу, имеет свойство видоизменяться и даже оборачиваться своей противоположностью. Горбун мог целомудреннейше исполнить менуэт со мною и в то же время ужасно посягнуть на героиню романа.
Другая Стечкина ловко накрутила буклю и закрепила ее шпилькою.
— Хорошо… — начиная сдавать позицию и отходя на другие форпосты, поинтересовалась она, — но почему же не сообщить в главе, кто был этот страшный человек?
— Об этом героиня узнает только на следующий день, — терпеливо объяснила Любовь Яковлевна. — Проснувшись и попив липового цвету, она послала Дуняшу за вечерними газетами и до ее прихода не находила себе места. «Кто был этот страшный человек? — думала она. — Да и был ли он вообще?» Все тело Любови Яковлевны ныло и отзывалось сладкою ломотой — чудовищный ли язык был тому виною или же, давно не танцевавшая, она попросту не рассчитала сил и перетрудила нежные свои члены?.. Едва дождавшись нерасторопной горничной, Любовь Яковлевна торопливо раздернула полосы, что, впрочем, оказалось вовсе ни к чему. Отчет о бале в Благородном собрании был помещен на первой странице и изобильно снабжен фотографиями. Склонившись над газетою и буравя ее глазами, Любовь Яковлевна жадно впитывала содержание… Вот, «император и самодержец, морганатическая супруга… высочайше почтив, августейше протанцевали»… снимок в полный рост… и еще один, и еще несколько в разных ракурсах… А это что? Сплющенная голова, нос крючком, оскаленный рот, мертвые глаза, оборотень, пугало, чудище… он! Языкастый! «Сопровождая… — читала Любовь Яковлевна, — также… почтил присутствием… изволил исполнить менуэт… обер-прокурор Святейшего Синода Константин Петрович Победоносцев…» — Громкое имя, конечно, было известно молодой женщине, но что могло значить для нее непродолжительное и полумистическое соприкосновение со столь значительным в государстве лицом?..