Другая Стечкина терпеливо выслушала пространное объяснение.
— А как же Черказьянов? — перегруппировав мысли и атакуя уже самую композицию, пылко заговорила она. — Загадочное убийство? Пропавший дневник? Мужик у квасной бочки? Гости с ножами и пистолетами?! Читатель ждет продолжения заявленного тобою криминального сюжета, разгадки тайны, ты же уводишь действие в сторону, размываешь его, вытаскиваешь новых действующих лиц… ты совсем не думаешь о читателе!
Любовь Яковлевна закончила уже бессмысленную для уходящего дня прическу.
— Меня всегда раздражала эта мысль!.. Думать о читателе! Что за превратности писательской судьбы! Из всех творцов только он почему-то должен непременно угождать потребителю!.. Скажи, пожалуйста, — она оборотилась к другой Стечкиной, — думает ли, например, композитор о своем слушателе или художник о разглядывателе?.. Так почему должна я?!
Другая Стечкина оправила волосы.
— Специфика профессии… Художник, работая иногда годами над единственным полотном, претендует лишь на взгляд со стороны. Его работа, вся сразу и целиком, сама бросается в глаза. Художник нарисует, и посетитель выставки непременно посмотрит. Композитору уже сложнее. Он должен удержать слушателя на час-другой да еще заставить несчастного сопереживать духовно, все же музыка вливается в уши сама. — Сделав паузу, заглянув в глаза Любови Яковлевны и уловив в них проблеск понимания, другая Стечкина продолжила: — Писатель сталкивается с наибольшими трудностями. Его произведения неудобны для потребления. Читать книгу надобно несколько дней и все это время удерживать содержание в памяти. Роман без читателя мертв и не существует сам по себе — только читатель и никто другой может оживить его, увидеть за типографскими значками действие и реальных людей во плоти и крови. Читатель — прямой наш соавтор и так же тратит время и силы на создание художественного произведения… вот почему мы должны постоянно помнить о нем!..
Любовь Яковлевна давно записывала то, что говорила другая Стечкина, и это было несомненной победой последней.
— Я вовсе не собиралась бросать сюжета, — капитулируя, оправдывалась Любовь Яковлевна. — Мне показалось, что карлик обер-прокурор как раз необходим для его развития.
Другая Стечкина пожала плечом.
— Посмотрим, как ты из этого выберешься… Не слишком ли много обязательств?! Криминальное чтение, мемуар о Тургеневе, какая-то смутная эротика!.. Читатель, кстати, заждался прописанной в деталях постельной сцены… думает ли твоя Любовь Яковлевна ответить делом на страстное предложение Ивана Сергеевича?
Обе женщины одновременно закурили и пустили в высокий потолок по синеватой струйке.
— Вопрос не из легких… вокруг столько блестящих молодых кавалеров!
Лицо Любови Яковлевны разительно переменилось — исказившая его невероятная гримаса, с раздувшимися ноздрями, осклабленным ртом, скверно горящими глазами и сломавшимися полосками бровей — была тем общим выражением, которое роднит всех без исключения женщин, равно графинь и кухарок, когда, не видимые постороннему глазу и искушаемые бесом, более не контролируя себя, они высказываются по вопросу отношения полов.
— Не стоит сбрасывать со счетов и изощренных карликов-лизунов! — с таким же лицом подыграла Любови Яковлевне другая Стечкина.
— Отдаться Ивану Сергеевичу, конечно, можно, но только с испуга! — цинически захохотали обе.
Надежно закрытая дверь кабинета-спальни позволила продолжить обмен репликами еще более рискованными, а потому в окончательной редакции романа писательницею опущенными.
Натешившись всласть, похлопав себя по ляжкам и даже повалявшись на ковре, молодые женщины посчитали разминку оконченной. Невероятная гримаса была убрана с лиц. Расположившись перед зеркалом, подруги последовательно расслабили ноздри, сомкнули губы, притушили избыточный блеск глаз и восстановили линию бровей. Возвратив свое обычное выражение и тщательно выверив каждую деталь, молодые женщины закрепили его дорогой косметикой.
С непроницаемым лицом Любовь Яковлевна спустилась к вечернему чаю.
Игорь Игоревич, уже откушавший, рассматривая на ходу большой развернутый чертеж, попался ей навстречу и, бесцветнейше осведомившись о здоровье, накрепко заперся в уборной.
Короткий резкий звук, донесшийся оттуда, заставил Любовь Яковлевну вздрогнуть и пересмотреть сложившиеся творческие приемы.