В некоторой задумчивости молодая женщина вышла на галантерейную линию. Тот же шарманщик крутил ручку музыкальной машины, и тот же мудрый предсказатель в ярких перьях, нахохлившись, сидел на дряхлом стариковском плече.
С какой-то даже поспешностью Любовь Яковлевна положила монетку, и странная птица, прежде чем выбрать сложенную вчетверо бумажку, пристально посмотрела клиентке в глаза. Любови Яковлевне стало не по себе от этого осмысленно-пугающего взгляда.
Несколько строк были выведены старательным детским почерком. Отойдя в уголок, Любовь Яковлевна трижды пробежалась глазами по размытым фиолетовым буквам.
«Вы купите отрез жоржету. Резинка панталон лопнет. Впереди некоторые испытания и большая любовь».
Молодая дама досадливо пожала плечами. Повторы раздражали. Как прикажете это понимать? Опять резинка! И почему, собственно, жоржет? Ей нужен шифон, с модисткою обговорен фасон платья… отрезной низкий лиф, шесть рядов воланов и непременно широкий длинный шлейф…
Решительно направившись к мануфактурщикам, она потребовала показать шифон. Угодливый приказчик, почтительно подрагивая ягодицами, одну за другою снимал тяжелые штуки, но материал был то недостаточно воздушным, то отвратительной расцветки. Замучившись выбирать, Любовь Яковлевна в последний раз провела глазами по полкам.
— А это… что… там?
Утомившийся работник выложил на прилавок нечто обольстительное — невесомое, голубовато-серебристое, с дивными набивными цветочками.
— Жоржет-с…
Отказаться было выше сил. Принимая покупку, молодая писательница пошевелила мускулами живота. Нет, резинка держала плотно… Некоторые испытания… Большая любовь… Неужели сбудется? Разумеется, она готова на все ради огромного светлого чувства. И ничего, если эта дурацкая резинка действительно лопнет…
В сладостном предчувствии перемен Любовь Яковлевна направилась к выходу. Делать в рядах было более нечего.
Какой-то господин, широчайше улыбаясь, шел на нее, будто так и следовало. Вздрогнув всем телом и прижав к себе ридикюль, молодая женщина тут же успокоилась и даже повеселела.
— Кого я вижу! Драгоценная Любовь Яковлевна!..
— Константин Игнатьевич, здравствуйте… а вы тут по какой надобности?
— Да вот, — Крупский завращал базедовыми выпученными глазами, — кой-чего в скобяном ряду потребовалось. — Он сунул руку за отворот пальто и показал Любови Яковлевне добротную ременную плеть.
— Это для чего… никак в ямщики решили податься?
Сосед по даче наклонил не слишком умную голову.
— Надьку драть буду… как сидорову козу!
— Что же… девочка по-прежнему… с солдатами?..
— Пуще прежнего, — закручинился Крупский. — Одних солдат стало мало, теперь и матросы прибавились. Давеча вот на «Авроре» изловили…
— Не стоит принимать все так близко к сердцу, — участливо произнесла Любовь Яковлевна. — Это возрастное… Надюша растет, ей хочется новых ярких впечатлений… Помню и я, — неожиданно для себя продолжила она, — в неполных двенадцать лет…
— Что именно? — выпукло глянул сбоку несчастливый отец.
— Ну, знаете, — пришлось развить тему молодой писательнице, — в одной рубашонке иногда бегала… мальчик сзади… и вообще…
— Да и я тоже, — вздохнул Крупский, — помнится, восьми годов в бане… и еще гувернантка с сестрою, обе француженки…
Самое время было распроститься.
День клонился ко второй половине. Разноцветными огнями заполыхали витрины. Из примыкающих к проспекту улиц наползал романтический сумрак. Молодая женщина шла в сторону Невы. Морозец чуть наддал, но бархатный на шерстяной подкладке бурнус надежно укрывал роскошное тело. Из-под коричневого с желтым рюшем капора в мир смотрели темно-синие прекрасные глаза.
Древнейшим, исконно женским и детородным инстинктом ощущала Любовь Яковлевна, насколько хороша и до невозможности желанна она именно сейчас, в непередаваемые эти волшебные минуты бытия, когда сама природа сопутствует ей, и солнце уже закатилось, а небеса еще светлы и только наливаются синевою, и воздух движется слоями, и контуры чуть размыты, и все представляется чуточку неземным и будто в первый и последний раз увиденным.
Разумеется, пропустить такое мужчины с Невского не могли. Ставши еще более назойливыми, одновременно они утратили былую уверенность в себе, сделавшись слезливы, канючили, били на жалость, униженно упрашивали Любовь Яковлевну смилостивиться и войти в положение.
Презрительно смеясь и искренно негодуя, прекрасная дама все же ощущала некоторый трепет, порой легчайшую дрожь в членах, пробегающий по спине холодок, какое-то подобие разливающейся сладкой истомы. Безумная, шальная, невозможная мысль пойти и осчастливить кого-нибудь из этих жалких и опустошенных людей закрадывалась исподволь и вовсе не ужасала. Отчасти, может быть, потому, что не имела прикладного значения и была лишь умозрительной. Впрочем, от умозрения до живой практики — один шаг. Изучая жизнь, всматриваясь в нее пытливым писательским взором, где-то и наличном опыте, убедилась Любовь Яковлевна, что притягивает человеческую природу не одна лишь хрустально-чистая высь (чему, собственно, и посвящена вся литература), но и смрадная черная бездна. Равно кружится голова в преддверии волшебного взлета и ужасного падения… Взлететь — но как? А пасть проще простого… Довлела, само собою, и страшная тайна, мужчинам не известная и свято оберегаемая прекрасным полом. Каждая женщина единожды да уступила притязанию не знакомого ей уличного мужчины!!! При этом из множества выбирался отчего-то самый неказистый и оборванный, с безумным блеском во взоре, заведомый обитатель убогой каморки и смятых комом серых простыней, с ухватками жестокими и низменными…