«Однако стоп!» — распаливши себя, вовремя опомнилась молодая писательница. Оттолкнув какого-то и вовсе невозможного субъекта в калошах на босу ногу, нечто углядевшего в ее глазах, Любовь Яковлевна купила у разносчика пирожок с гречневою кашей и, надкусив его, вошла в знаменитую на всю Россию лавку Александра Филипповича Смирдина.
28
Колокольчик над дверьми предупреждающе звякнул — всяк сюда входящему полагалось изобразить лицом несомненный и глубочайший пиетет. Мира низменного и суетного более не существовало. Впереди, матово отсвечивая дорогими переплетами, простиралась сама Вечность, совершенная и холодная.
Притворяться, однако, не пришлось. В обширном помещении Любови Яковлевне не встретилось ни единой живой души. Преспокойно расправляясь с жаренным в масле тестом и добравшись до самой приправленной луком рассыпчатой начинки, молодая женщина бестрепетно прохаживалась между объемистыми высокими стеллажами. С некоторых пор она благополучно отринула всеобщее и застарелое заблуждение. Не было здесь никакой вечности. Противопоставляющий себя плотскому, мир вымышленный на поверку оказался еще более несовершенным. Присутствовали абстрактные теории, наличествовала надуманная психология, по раздутым главам расхаживали ходульные носители глубочайших авторских заблуждений. В отдельных случаях рельефно вырисовывался пейзаж, местами прорывались яркие и сочные детали — не было, однако, главного. Ощущения живой жизни. Веющего со страниц свежего ветра. Непредсказуемого полета фантазии. Умной иронии. Элементарной улыбки…
Зацарапавши ногтями по корешкам, Любовь Яковлевна выбрала пухлейший том. Модный, обсуждаемый в каждом салоне Маркевич. «Пожухлые левкои». Роман… Она раскрыла книгу наугад, и сразу какие-то противные пыльные люди суконным слогом принялись жаловатьсяна тягость бытия, отсутствие понимания и невозможность счастия. Ощущая свою же неубедительность, персонажи плакали, терзались, мужчины приставляли к напомаженным вискам дула револьверов, девицы бежали топиться к ближайшему пруду.
Захлопывая невозможную стряпню, Любовь Яковлевна произвела шум, на который откуда-то появился кривобокий приказчик, тотчас легчайше подхвативший молодую даму под локоток.
— Идемте же… прошу вас скорее… уже началось…
Недоумевая и внутренне предвкушая приятный сюрприз, она позволила увлечь себя в глубь торговой залы. Хромоногий провожатый потянул малозаметную дверцу, сделал страшные глаза и, прижав к губам подагрический палец, деликатнейше втолкнул посетительницу в ярко освещенную квадратную комнату.
Здесь рядами поставлены были стулья с прямыми высокими спинками. На стульях, с обращенными в одну точку дурнотно-блаженными лицами, в позах напрягшихся и неудобных сидели хорошо одетые люди разного возраста, преобладали все же стриженые курсистки и студенты с пунцово-оттопыренными ушами. Одновременно повернувшиеся к опоздавшей головы угрожающе выказали зубы и рассерженно зашипели. Приятно подпрыгнув перед публикой, Любовь Яковлевна опрометью промчалась в задние ряды и упала на единственное свободное место.
Еще какое-то время под потолком висела напряженная осуждающая тишина, после чего в другом конце помещения возник до боли знакомый голос. Сомнений не было. Он! Но который из двух?
Порывисто пошарив в ридикюле, молодая женщина нащупала футляр с лорнетом.
Иван Сергеевич был с бородою, в хрестоматийном своем обличье. Гордо посаженная голова с львиною гривой волос, наглухо застегнутый сюртук неопределенной расцветки, такие же, чуть вытянутые на коленях, панталоны. Слегка потухший, как в картине Репина, взгляд. На благородном чувственном носу очки без оправы. В точеных штучных пальцах листки рукописи… Очевидно — она присутствовала на творческой встрече маэстро с читателями.