Тургенев поморщился, как от зубной боли, но тут же превозмог себя.
— У меня вопрос… — Многоопытный мастер сюжета дернул за торчавшую из предыдущей главы нить. — Высший чин полиции откровенно не намерен дать ход расследованию похищения! В чем причина?
— Игорь Игоревич! — вспомнила молодая женщина. — Бедный!.. Однако, милый Иван Сергеевич, что это мы все о грустном? Рождество на носу!.. Я вам подарок принесла!
Заглянув под себя, гостья раздраила горловину объемистого гарусного ридикюля.
— Что там? — С радостным нетерпением Тургенев разгрызал бечеву зубами. — Скажите же, не томите!.. Гантели? Подковы? Гвозди?.. Бог мой! Да это же… это же… жирандоли! — прямо-таки запрыгал он. — Какие затейливые! Чудо! Витые! Ступенчатые! С подзаводом!.. Поставлю их на шкаф!.. А то у всех есть, только у меня не было!..
Бросившись целовать и кружить Любовь Яковлевну по комнате, Иван Сергеевич вдруг остановился и задумался.
— А я… что же мне… знаю!
Стремительно повернувшись на каблуках, он унесся в глубь квартиры и тут же возвратился с чем-то громоздким, тщательно упакованным в рогожу.
— Это вам…
— Абажур? — счастливо засмеялась Стечкина, раздергивая веревки. — Шезлонг? Альбом сарпинок саратовской мануфактурной фабрики?..
Острыми ногтями она расцарапала, разорвала огромный тюк. Во все стороны полетели опилки, клочья корпии и куски пакли. Продолжая разбрасывать прокладочный мусор, Любовь Яковлевна наткнулась, наконец, на твердое и, поднатужившись, извлекла на свет разом три картины в дорогих золоченых рамах. Сомнений не было — те самые, из тургеневской спальни. Два архиерея в клобуках и несомненный турок в чалме!
Бросившись Ивану Сергеевичу на шею, Любовь Яковлевна от души расцеловала его в обе щеки.
— Что за прелесть! Велю повесить у себя в ванной!.. Не знаю, как и благодарить… Воистину, никто лучше вас не знает, что нужно дарить женщине!.. Вы говорили — это братья Любегины?
— Точно так… они… люди удивительной судьбы…
— Потомственные землекопы? — уже в пальто и шляпе полуутвердительно спросила гостья.
Иван Сергеевич кивнул и выждал паузу, намереваясь, судя по всему, приступить к какой-то занятной истории…
С видимым сожалением молодая писательница развела руками — глава тридцать первая окончилась.
32
Красноязыкий, вострорукий Иван Сергеевич как ни в чем не бывало продолжал вещать, для убедительности помогая себе лепными холеными ладонями, однако его уже не было слышно, и сами очертания величественного торса размывались и скоро исчезли вовсе — Любовь Яковлевна Стечкина более не наблюдала себя в уютной квартирке на углу Шестилавочной и Графского. Ничуть не удивленная случившейся метаморфозою, писательским наитием даже подготовив ее, теперь странствовала она широкими петербургскими улицами, подернутыми в соответствующей пропорции синевою и романтическим флером, и длинношеие газовые фонари, услужливо свесив навстречу светлые круглые головы, бросали ей под ноги снопы мутноватого света. Очевидный морозец властвовал на открытых пространствах, временами налетающие порывы выкручивали зонтики и бросали в лица секущую ледяную пыль, из-под копыт лошадей и полозьев саней летели, припечатываясь к накидкам и шубам, чмокающие грязные комья — разумеется, все подмечено было наблюдательной молодой авторессой, но подмечено было странно, как если бы она не шагала сейчас переполненными шумными улицами, а сидела за карельской березы рабочим столом, всматриваясь мысленно в дальнейшее течение романа.
Зачем же не дала она высказаться бедному Ивану Сергеевичу, столь резко выдернув его (на время) из сюжета и выставив перед читателем в бесспорно глупом положении? Отчего перенесла действие из натопленной гостиной в бельэтаже на студеные декабрьские улицы? Что было это — прихоть не слишком опытной беллетристки, или вмешались железные законы композиции, диктующие чередовать спокойное и понятное с неожиданным и загадочным?
«А черт его разберет! — мысленно отвечала доблестная г-жа Стечкина, не желая самокопанием уводить роман вбок. — Так нужно, и я это чувствую!»
Нутряное, писательское подсказывало, что вставная тургеневская история о Любегиных вполне может и обождать, а вот встреча, которая ей предстоит, абсолютно необходима для успешного завершения романа.
…Несомненно, сейчас она была на улицах, но удивительным образом снег не сыпал ей на лицо, мороз не щипал щек, а летевшие на пальто комья грязи застревали где-то в воздухе… бесцеремонно толкавшиеся прохожие никак не могли задеть ее, словно бы Любовь Яковлевна отгорожена была от всего какими-то прозрачными преградами.