Сквозь них начали наблюдаться и некоторые знакомцы.
По Аничкову мосту, хрустко двигая челюстями, в шубе из белого медведя валко передвигался на огромных своих двоих человек-гора Алупкин. В Бармалеевом переулке на Петербургской стороне прятался за тумбою, карауля кого-то, базедовый Крупский со здоровенною плеткой наготове. На Фурштадтской у дома Эльтекова, вываливши языки и захлебываясь беззвучным хохотом, бросались в исступлении снежками слабоумные братья Колбасины, сотрудники почившего в бозе «Современника»… С каждым своим персонажем молодая писательница раскланивалась и от каждого готова была узнать нечто чрезвычайно для нее важное, но ни один попросту не увидел ее.
«Значит, не они, — думала Любовь Яковлевна. — Значит, я должна повстречать кого-то другого…»
Не теряя романного времени, перенеслась она на Владимирскую. Из кофейни под вывескою «Капернаум» выходили распаленные идеей люди в черных плащах и низко надвинутых шляпах. Страшный цыган со спутанной смоляной бородой — квасник, все лето проболтавшийся у нее под окнами… других она не знала… а это… это — золотушная Перовская и изломанный Гриневицкий! Очевидным злодеям, разумеется, есть что рассказать ей и подкрутить расслабившуюся пружину сюжета… но нет, и здесь осталась она незамеченною.
И сразу — на Дворцовую… быстро! И вот она уже там, на гранитной брусчатке… замерла, присела в глубочайшем книксене, а мимо, едва ли не задевая ее, в полковничьей шинели, всецело погруженный в раздумья о судьбах России, шествует самолично император Александр II, поигрывая скипетром и державою… зеленый липкий карлик и обер-прокурор Святейшего Синода Победоносцев Константин Петрович следует на полшага сзади и, искривясь, нашептывает в высочайшее ухо… в ухо же карлику, растрескавшееся и черное, фискалит не кто иной, как отстающий еще на полшага обер-полицмейстер Приимков… Пронесло!..
Вычеркивая встреченных, все более она сужала круг. Быть может, это кто-то из домашних?
Вот и они — идут по Знаменской, и все — надо же! — глядят словно бы сквозь нее… бонна с маленьким Яковом (шалун обстреливает прохожих из нескольких пистолетов), Дуняша, лакей Прохор, давеча стянувший канделябр и битый им же по спине… молчаливый Герасим, грозный Муму на поводке, кухарка с кочаном капусты и половником… другая Стечкина под кружевным зонтом, играя роль хозяйки, прогуливается с ними… экая самозванка!.. Но с нею позже…
А теперь? С кем?..
Без всякой пользы, удерживая за края мешок с шампанским, промелькнули чужой бородатый Тургенев с Боткиным… старик-шарманщик из рядов, будочник с Эртелева, старый почтальон — любитель бальных танцев.
Все?..
Посчитав себя обманутою в ожиданиях и разочаровавшаяся в собственных предчувствиях, Любовь Яковлевна намеревалась уже оказаться дома и, отказавшись от сюжетного поворота, описать что-нибудь миленькое у себя в ванной комнате, как вдруг в уши ей хлынул шум предновогоднего города, на пальто шлепнулся изрядный ком грязи, а щеки прихватило морозцем. Завертевшись между прохожими, она оттиснута была с Невского в узкую щель между домами.
Какой-то человек тут же преградил ей выход. Отблеск фонаря осветил его лицо.
Любовь Яковлевна, закричав, упала на спину.
Это был Черказьянов.
33
Итак, она лежала на спине.
Ужасный синелицый призрак склонился над нею с очевидной преступной целью — его безжалостные костлявые руки тянулись к ее горлу и вот-вот готовы были сомкнуться на нем. Из широко раскрывшегося рта несчастной жертвы наружу рвался душераздирающий крик, но, пометавшись между стенами глухого каменного мешка, сей страстный вопль явственно терял в силе и, превращаясь в собственное эхо, пустым, бесполезным звуком истекал в равнодушное черное небо.
«Сейчас он убьет меня! — так с бешеной скоростью думалось молодой женщине. — Изнасилует! Убьет и изнасилует! Нет, все-таки изнасилует и убьет! Хотя, помнится, насиловать ему нечем — значит, просто убьет!»
Умереть красиво, как большей частью погибают в романах их чистые и прекрасные героини, очевидно не получалось. Узкий лоскут земли между двумя доходными домами, сужавшийся тупик, кирпичная ловушка, в коей оказалась Любовь Яковлевна, ни при каких условиях не могла быть признана соответствующей действию декорацией.