— Вам действительно интересно… о Любегиных? — Тургенев недоверчиво покосился на Любовь Яковлевну. Очевидно было, что ему до смерти хочется рассказать о троих братьях.
— Как вы можете сомневаться! Я просто изнемогаю от любопытства! Да не томите же! — горячечно вскричала молодая женщина.
Уворачиваясь от оскаленных лошадиных морд, они перебежали дорогу. Иван Сергеевич поправил сбившийся набок пуховой берет и ловчее перехватил палку.
— Слушайте же… Я сидел в березовой рощеосенью, — мысленно унесясь в подвластные ему одному дали, знаменитый писатель принялся разворачивать живописное полотно. — Внутренность рощи, влажной от дождя, беспрестанно изменялась, смотря по тому, светило ли солнце или закрывалось облаком; она то озарялась вся, словно вдруг в ней все улыбнулось: тонкие стволы не слишком частых берез внезапно принимали нежный отблеск белого шелка, лежавшие на земле мелкие листья вдруг пестрели и загорались червонным золотом, а красивые стебли высоких кудрявых папоротников, уже окрашенных в свой осенний цвет, подобный цвету переспелого винограда, так и сквозили, бесконечно путаясь и пересекаясь перед глазами; то вдруг опять все кругом слегка синело: яркие краски мгновенно гасли, березы стояли все белые, без блеску, белые, как только что выпавший снег, до которого еще не коснулся холодно играющий луч зимнего солнца; и украдкой, лукаво, начинал сеяться и шептать по лесу мельчайший дождь…
Молодая женщина обеспокоенно смотрела напризнанного большого художника — с нею оставалась лишь бренная его оболочка, сомнамбулически сопровождавшая ее в сторону уже показавшейся Фонтанки — сам Иван Сергеевич, бесплотный и отрешенный, полностью пребывал в мирах заоблачных и прекрасных.
— Внезапно, словно бы исторгшись из самых недр земли, — торжественно вещал Тургенев, — передо мною, признаться, немало опешившим, возник оборванный худой крестьянин, должно быть, годов тридцати двух или сорока трех, похожий если не на обессилевшего после долгого перелета знакомого каждому болотного журавля — разумеется, без ярко-красного, как схваченная ранним морозцем рябина, костяного жесткого клюва и белых со смоляною бахромою крыльев, — то на загнанного науськанною сворою зайца, лишившегося в одночасье шерстки и свисающих своих ушей, как если бы они уже оторваны были вошедшими в раж безжалостными борзыми; назвавшийся Любегиным, он сжимал в руках перепачканный глиною заступ, и казалось, что вырви вдруг у него из рук черенок — и несчастный тут же упадет бездыханным, настолько сросся он с немудреным своим инструментом за долгие годы беспросветно тяжкого труда; трое мальчишек, чумазых и дрожавших, с заступами поменьше, держались за тятькину рубаху, похожие то ли на птенцов, выпавших из гнезда, то ли на выгнанных из норы половодьем зайчат…
Давно уже стояли они у мрачного здания полицейской Управы.
— …Первому, старшему изо всех, Феде, — не унимался знаменитый рассказчик, — вы бы дали лет четырнадцать. Это был стройный мальчик, с красивыми и тонкими, немного мелкими чертами лица, кудрявыми белокурыми волосами, светлыми глазами и постоянной полувеселой, полурассеянной улыбкой. У второго мальчика, Павлуши, волосы были всклокоченные, черные, глаза серые, скулы широкие, лицо бледное, рябое, рот большой, но правильный, вся голова огромная, как говорится, с пивной котел, тело приземистое, неуклюжее. Лицо третьего, Илюши, было довольно незначительно: горбоносое, вытянутое, подслеповатое, оно выражало какую-то тупую, болезненную заботливость; сжатые губы его не шевелились, сдвинутые брови не расходились — он словно все щурился от огня…
Ноги молодой женщины замерзли, день давно перешел в вечер, история братьев Любегиных, меж тем, грозила затянуться до бесконечности.
— Иван Сергеевич! — Стечкина дергала мэтра за рукав, махала перед холеным лицом яркой шерстяной рукавичкой, с треском зажигала спички перед невидящими, повернутыми внутрь глазами. — Ива-ан Серге-евич!!
— А? Что? Где я?! — Очнувшийся классик с недоумением озирался по сторонам.
— Пришли. — Любовь Яковлевна отстучала снег с ботинок. — Мне — сюда.
36
Навалившись всем телом на массивную блиндированную дверь, молодая женщина мало-помалу отжала ее внутрь и оказалась между двумя дюжими ротмистрами, тотчас преградившими ей путь назад.