Пригнувшись, Любовь Яковлевна записывала, когда же Тургенев кончил, она подняла голову и вскрикнула.
Перед ней с рюмкой ликеру сидел хрестоматийный старик с пушистой белой бородой.
38
Предчувствие содержательной, исполненной высокого смысла, большой и прекрасной жизнине отпускало — более того, захватывало все сильней. Упругий голубой объем за окнами, подрагивая, звал в запредельные дали, в прозрачном воздухе разлито было томительное предвкушение счастливых и скорых перемен, сладкие надежды накатывали волнами и теснили грудь молодой женщины.
Беспричинно, в какой-нибудь наброшенной на плечи шали, с бумажным цветком в волосах, Любовь Яковлевна по нескольку раз на дню выбегала из дому, тянула руки к солнцу, напевала что-нибудь из Шуберта, кружилась и даже раздавала медные деньги.
Целенаправленно она выплескивала избыточные эмоции и через несколько времени, прислушиваясь к себе, поняла: внутри оставалось лишь искомое состояние спокойной тихой радости.
Не слишком разлеживаясь в ванне, более даже под упругими струями душа, забыв и думать о троих бесстыжих братьях, молодая женщина начисто вымылась и натерлась благовониями. Выбрано было лучшее исподнее. Оправив навитые Дуняшею букли, Любовь Яковлевна потянулась было к новомодному брючному костюму, но предпочла ему простое шевиотовое платье, обшитое кусочками слюды и с длинным разрезом сзади. По размышлению, взамен шубы надето было изящное бязевое пончо, подбитое мехом молодого медведя и украшенное густою бахромой… Пора! Прощально глянув в зеркало и оставшись безусловно довольной собою, молодая писательница прихватила зонтик и вышла навстречу судьбе.
По Знаменской с песнями и плясками двигался военный оркестр. Гигант тамбур-мажор швырял и на ходу подхватывал, вертя на все лады, окрученный галуном и кистями жезл. Следом, сверкая золотом мундиров, в высоких медных киверах с красною спинкой, курносые, как требовала традиция, печатали шаг рослые павловцы. За ними, подобрав замызганную юбчонку, бежала девочка с лицом отталкивающим и порочным. За девочкой, размахивая плеткой, гнался запыхавшийся немолодой мужчина. Заприметив Любовь Яковлевну, он сорвал котелок и плешиво поклонился. Молодая женщина приветливо помахала в ответ, и Крупский резко припустил дальше.
Сопровождавшей солдат толпою Любовь Яковлевна вынесена была на Невский, где сразу увидала Алупкина, будто ее и поджидавшего.
— Сегодня что же… праздник? — перекричала она многоголосье.
— Получается, так, — расставившись и защищая ее от толчков, бочковым гулким голосом ответил человек-гора.
— Какой же?
— Императорским рескриптом — на Дворцовой площади церемония. — Алупкин набрал в грудь прорву воздуху. — Возведение героя Плевны Эдуарда Ивановича Тотлебена в графское достоинство и возложение ордена Святого Андрея Первозванного на доблестного защитника Симферополя адмирала Николая Петровича Новосильского! — как на духу выпалил он.
Любовь Яковлевна от души рассмеялась. Ей было хорошо и спокойно в обществе этого сильного человека. В невообразимом шуме и страшной толчее, среди счастливого и радостного народа они продвигались к Зимнему.
Дворцовая вся была запружена переминающейся возбужденной публикой. В центре площади возвышалось сооружение, весьма похожее на эшафот. Вокруг него выстроены были застывшие до поры музыканты, певчие и танцоры всех частей петербургского гарнизона.
Оберегая спутницу, Алупкин пробился в первые ряды и указал молодой женщине глядеть на балкон Зимнего. И тотчас там, сопровождаемый собственным Его Величества конвоем, осиянный лучами прожекторов, в мундире лейб-кирасирского Ее Величества полка перед народом появился государь император. Намеренно, как показалось Любови Яковлевне, встретившись с нею взглядом, он воздел десницу в белой перчатке, все пали коленопреклоненные — грянул гимн.
Засим воспоследовала и собственно церемония, выглядевшая на редкость торжественно.
Под барабанный бой и пение фанфар двенадцать гренадеров при полном параде внесли на помост Графское Достоинство — огромный серебряный шар с вычеканенными по нему вензелями и девизами. Генерал Тотлебен, глубокий старик в красных сапогах и с бородою до земли, был поднят на руки бравых молодцов и головою вниз опущен внутрь шара сквозь имевшийся наверху люк. Крышку завинтили. Церемониймейстер в пурпурных одеждах, подскочивши, что было сил шарахнул по серебряной сфере золотою кувалдой, и сразу шестеро юных гофмейстеров со всех сторон принялись стучать по шару стальными и медными молотками. Малиновый звон около получасу плыл над завороженной площадью, после чего герой Плевны и новоиспеченный дворянин был извлечен наружу и с именною грамотой на груди унесен гренадерами прочь.