Кончив, Любовь Яковлевна без сил опустилась в кресло.
Миклухо-Маклай в тазу мыл посуду тихоокеанской губкой. Смыв в воду остатки пищи, он поставил тарелки сушиться на «Известия Географического общества» и вытер руки мягкой фланелью. Выражение расслабленной мечтательности, сопровождавшее весь ход рассказа молодой женщины, постепенно стиралось с прекрасного мужского лица.
— Человек попал в беду, и, я полагаю, мы не можем оставаться безучастными.
— Допустим, я узнаю, где содержится похищенный. — Любовь Яковлевна внутренне содрогнулась. — Но что, скажите, это даст? Полиция, вы знаете, на стороне похитителей.
Брови Миклухо-Маклая сурово насупились, в руке появился изящный бельгийский браунинг.
— Мы отобьем его сами…
43
— Так, значит, Игорь Игоревич жив? — еще на что-то надеясь, спрашивала она на другой день посреди зловонной темной каморки, отчего-то с одной щекой белой и другой красной. — Если так, давайте же адрес, я принесла деньги…
Чудовищная заусеница фиолетово шевелилась, ползла. Кибальчич в заскорузлом нижнем белье и драной шинели на плечах сладострастно хрустел катеринками.
— Любаша, Любаша-растрепаша, — бормотал контуженный в детстве, морщинистый, страшный человек, — я ведь не для себя беру — для науки, ракету в космос запускать самое время… с бомбами. А пока — здесь испытать надобно, да так, чтобы шум по всему миру!..
Пьяный идеей, он говорил и совал ей под нос обернутые бумагой плоские коробки. Слова несомненного и тяжелого маниака клиньями забивали сознание. Обеспокоенный Николай Николаевич с улицы заглядывал в окошко.
Надышавшаяся едких испарений Любовь Яковлевна, выйдя, подставилась свежему ветру.
— Надеюсь, он не обманул… дом Менгдена на Малой Садовой. «Склад русских сыров Кобозева»…
Последние дни зимы выдались пасмурными. Белые плотные туманы ходили по небу, и никто не знал, где было солнце. Снег сделался ноздреватым, его сбрасывали с крыш разбитные синегубые бабы в мокрых ватных сарафанах. Любовь Яковлевна опиралась на руку Миклухо-Маклая. Подбородок Николая Николаевича благополучно зажил и более не причинял беспокойства им обоим. В подворотнях по-весеннему похотливо кричали о себе коты.
— Можно преобразовать поведение, но не собственное хотение, — вспомнила Книгу книг молодая писательница.
— Сила природы не подлежит объяснению, она служит принципом всякого объяснения, — мягко откликнулся знаменитый путешественник.
Переходя улицу, они вынуждены были пропустить колонну людей с флагами и транспарантами.
— Что за манифестация? — удивилась Любовь Яковлевна.
Миклухо-Маклай вгляделся.
— Это — манифестация воли к жизни. По сути своей она бессмысленна, ибо сама жизнь бренна и конечна.
— Жизнь — долгое сновидение. И проспать ее, — Стечкина чуть застеснялась себя, — надобно с тем, кого любишь!
По Невскому они дошли до Малой Садовой.
— Слышите? — Миклухо-Маклай сильно топнул по мостовой.
— Как будто гудит, — отметила молодая писательница.