В ноздри шибало распаренным березовым веником, яростное солнце бурило черный снег, отовсюду обильно текло, налетавшие порывы свежего ветра подхватывали осевшие, кривые сугробы и стремглав уносили их прочь из памяти.
Молодая женщина заканчивала литературный манифест. На столе карельской березы подрагивала чуть обтрепавшимися бумажными уголками сама жизнь — безобразная и прекрасная, непредсказуемая, переменчивая, пульсирующая. Все, с чем хотела Любовь Яковлевна обратиться к капризному и избалованному читателю, было сказано. Дело оставалось за несколькими страницами. Сегодня она обрежет или завяжет узелками торчащие из романа второстепенные сюжетные нити и плавно, на высокой, долго звучащей ноте навсегда остановит действие…
— А что же со мною? — Другая Стечкина, непривычно взволнованная, достала из коробки длинную тонкую папиросу. — Более я не нужна тебе?
Любовь Яковлевна мелодически рассмеялась, вынула отраву из дрогнувших пальцев и растоптала яд на навощенном паркете.
— Как ты можешь?! Заканчивается только роман… уходит он… мы остаемся! Остаемся с нашими надеждами, устремлениями, извечной тягой к добру, справедливости, торжеству светлых идеалов… остаемся в мире огромном и несовершенном, где так легко потерять себя, утратить человеческое, выродиться в существо корыстное и низкое!.. Кто, как не ты, — она обняла и расцеловала подругу, — помогает мне быть добросердечной, отзывчивой, справедливой! Как без твоей помощи дальше смотреть на себя со стороны, быть строгой, критически оценивать собственные поступки?! Ты — часть меня, мое второе «я», и мы всегда будем неразлучны!..
— Надеюсь, и со мной тоже?
Молодая писательница вздрогнула. В кресле у окна, ранее ею не замеченная, восседала немолодая тучная дама с потрепанной лирой и сложенными за спиною крыльями.
— Муза! — всплеснула ладошками молодая писательница. — Талия Зевсовна! Вернулась, голубушка!
— А я и не улетала… кружок над домом сделала — и обратно… нешто творить можно без Музы?..
— С кем это ты? — донесся раскатистый баритон любимого.
— Сама с собою! — Перебежав коридор, Любовь Яковлевна вошла в кабинет Николая Николаевича. — Как ты сегодня?
— Много лучше! — Знаменитый путешественник конфузливо улыбнулся. Накануне, оскользнувшись, он повредил ногу и теперь лежал под стеганым ватным одеялом. — А я слышу разговор, подумал — не иначе гости…
Молодая женщина осмотрела ушибленное колено, переменила лед в пузыре, налила в стакан свежего молока, нацедила меду.
— Скажи, Николай… — ей нужно было прояснить одно туманное обстоятельство, — помнишь, у Пржевальского… он соглашался помочь, но поставил перед тобою, как ты выразился, одно неприемлемое условие. Я долго думала и никак не возьму в толк: чего, собственно, он добивался и почему ты отказался пойти ему навстречу?
Закашлявшись, Миклухо-Маклай поперхнулся, да так, что молоко хлынуло у него через нос.
— Ты такая нравственная… чистая, — произнес он, не скоро откашлявшись и не на шутку перепугав ее, — прости… между нами не должно быть тайн… все же мне трудно назвать вещи своими именами. Видишь ли, Николай Михайлович… он… в силу обстоятельств… нетрадиционно трактует отношения между мужчинами…
Любимый человек откровенно мучился, пытаясь объяснить ей то, чего понять она решительно не могла. Смирившись, Любовь Яковлевна мягко перевела разговор на быт и традиции папуасов.
Николай Николаевич уснул, она вышла. Снизу раздавались звуки гармоники, топот, веселые голоса.
Спустившись, хозяйка дома в растерянности встала.
Обеденный стол был уставлен изысканными яствами и напитками. Герасим в расстегнутом щегольском сюртуке и с золотой цепью поперек живота вовсю наигрывал плясовую. Дуняша, Прохор и Муму, тоже нарядные и праздничные, лихо отплясывали.
Увидев Любовь Яковлевну, дворник широко улыбнулся ей и протянул наполненный фужер.
— Хорошие новости, — объявил он онемевшей молодой писательнице. — Старая барыня Красовская благополучно усопла. Имущество отказано мне. Теперича я миллионщик… И еще, — взяв Стечкину под локоток, он приблизил ее к себе, — у Дуняши к вам деликатность, соизвольте выслушать.
Тут же горничная, лакей и бывший дворник упали перед Любовью Яковлевной на колени.
— Благословите! — Дуняша подхватила край платья хозяйки. — Сочетаюсь браком! Желательно напутствие…
— С кем… сочетаешься-то? — не сразу обрела Стечкина дар речи.
— Дак, с обоими! — Горничная озорно повела глазами. — Хотим, значит, французскую семью… чтобы, как у Ивана Сергеевича…