…«Не надо было от товарищей скрывать, — думалось теперь Соне. — Нехорошо получилось… А сейчас я вот лежу одна, никто даже не навестит…» Соне захотелось плакать, так было горько на душе.
Соседки ее по палате иногда шептались, показывая на кровать Сони. На своей тумбочке она находила то пирог с черемухой, то ежевичное варенье. И от этого ей становилось еще горше. «У всех это иначе, а у меня как-то не так. Вон у других как мужья радуются, какую заботу проявляют, а Вадим…»
Неужели он другой? Не тот, о ком она мечтала и каким казался ей раньше? Были, конечно, всякие мелочи… Стал скрывать свой заработок от нее. Никогда не говорил о своих родителях, не помогал им, не ездил к ним сам и ее не звал… Скрытен был с товарищами, никогда ни за кого не вступался. После собраний и споров как-то зло высмеивал неполадки… Мелочи ли это? Что-то иногда ей не нравилось в нем, но никогда она не обобщала всего этого, не задумывалась, плохой или хороший человек Вадим?
И, как льдинка, коснулась сердца боль…
— Солодова, у вас утром опять температура поднялась. В чем дело, а? — Врач Вера Васильевна присела на край сониной кровати. — Что-нибудь болит? Как будто бы не должно. Перед обедом зайдите ко мне в кабинет.
Она вышла.
— Что случилось, милая моя? — ласково спросила Соню Вера Васильевна, когда та пришла к ней. — Отчего же у вас температура? Сын здоровый, крепкий, развивается нормально. Что вас тревожит?
— Ничего… Все хорошо.
— Где ваш муж работает? Я позвоню…
— Нет, нет! Он… уехал и приедет нескоро, — заторопилась Соня, — звонить не надо…
Прошло еще два дня. Скоро выписка, а Вадима все нет.
… — Солодова, к вам пришли.
Тетя Саша подала Соне конверт. Забыв поблагодарить, она распечатала письмо, но от волнения не разбирала строк. «Сообщи — когда… выйдешь». И ни слова о сыне. «Ничего, ничего, все же думает, пришел, заботится. Я снова не одинока». Соня наскоро написала ответ.
И вот Вера Васильевна назвала ее день. День, когда она с сыном выйдет отсюда и унесет его в большую жизнь.
В этот день тетя Саша была особенно торжественной, как-то по-новому повязала белую косынку, и даже походка ее изменилась. Она остановилась в дверях.
— Солодова! Вы готовы? За вами прибыли!
И Соне захотелось ее обнять и расцеловать.
В маленькой комнатке Соню ждал Вадим, а вот вынесли «узелок», ее мальчика, и передали мужу. Соня от радости не видела, как поморщился Вадим.
«Встать! Суд идет». От этих слов что-то сжалось внутри, сковало все мышцы.
«Сейчас начнется самое страшное, что мне предстоит», — мелькнуло в голове у Сони.
Да, это она и Вадим сегодня на скамье подсудимых. Они сидят низко опустив головы, боясь посмотреть туда, в зал, где столько людей и среди них товарищи, от глаз которых так хотелось бы скрыться. В зале стояла напряженная тишина. То один, то другой из присутствующих приподнимались и рассматривали их обоих.
«Скорей бы уж все кончилось», — подумалось Соне, хотя судья, светловолосый мужчина с сумрачным лицом, только еще предложил девушке-секретарю сообщить о явке вызванных в суд лиц.
— Подсудимая, встаньте, — вдруг услышала она. — Ваша фамилия, имя, отчество, год рождения…
Как трудно произнести даже эти простые слова, даже назвать свое имя!..
…— Солодова, понятно ли вам, в чем вас обвиняют? Признаете ли вы себя виновной?
«Виновной? Нет, нет, я не хочу этого слова», — проносится в голове у Сони.
— Да, — тихо выговаривает она и опускается на скамью. И где-то далеко-далеко слышит голос Вадима:
— Нет, я не признаю себя виновным!
Она видела, как судья о чем-то поговорил с двумя женщинами, сидевшими по обе стороны от него, а потом услышала:
— Начнем с допроса свидетелей.
В зал вошла женщина средних лет, повязанная платком. Она подошла к столу, за которым сидели судьи, затем обернулась к Соне и внимательно, но строго поглядела на нее.
— Расскажите, что вам известно по делу.
— Мне? По делу? Так ничего мне по делу не известно. Я только могу рассказать, как я ребеночка в лесу нашла…
— Вот и расскажите поподробней, как это было.
— Ну, значит, ходила я в соседнее село, в ларек, соли там, спичек, сахару купить. Это в конце зимы было, морозы-то уже не так лютовали, поэтому я и пошла пешком, а то на машине мы туда ездим али на лошади. Прошла поле, иду лесом, и вдруг мне почудилось, будто где-то котеночек мяучит. Откуда, думаю, ему тут быть? Остановилась, прислушалась, слышу — опять будто. Огляделась кругом, ничего не вижу. Сошла потом с дороги-то, опять стала слушать и пошла по снегу на этот голосок. И, батюшки-светы, вижу за бугорком что-то завернутое в шаль, ну, какие мы все тут носим. Подошла поближе. Опять голосок этот послышался, но вроде бы младенца. Подняла я этот сверточек-то, приоткрыла — и впрямь дитя. Только синенький весь, ротик еле открывает. Совсем малой еще. Испугалась я. Не то кричать, не то звать кого. Да кто услышит? И стою в сугробе, как вкопанная. А оно, дитя-то, опять голосок подает. Спохватилась я тут, сняла с себя душегрейку, завернула его и почти бегом побежала в село, в сельсовет. А там позвали доктора, стали искать, куда бы дитя пока определить. Больно мал он был, да и плох. Ну, нашлась одна женщина, которая еще своего кормила, и взяла она к себе дитя до выяснения. Вот и все. А потом я узнала…