— Вы пока садитесь, — мягко прервал ее судья.
Женщина опять строго посмотрела в сторону Сони и прошла в зал.
— Пригласите свидетеля Соколова.
Высокий мужчина в кожанке, галифе и сапогах прошел к столу.
— Вы председатель сельсовета?.. Расскажите суду обо всем, что связано с ребенком, которого принесла к вам в сельсовет гражданка Забелина.
Соколов говорил медленно, поминутно поворачиваясь в зал. Он как будто искал у публики подтверждения своим словам.
— Послал я за врачом, позвонил в прокуратуру. Врач пришла первой. Осмотрела ребенка. У него ручки и ножки были обморожены. Мальчик это был, новорожденный, а на ручке клееночка привязана с номерком. Ну, женщины заплакали, а одна вызвалась его покормить и взять до того, пока ребенка куда-нибудь определят. Врач распорядилась, чтобы медсестра заходила к этой женщине и следила за здоровьем ребенка. А вскоре и следователь приехал. Стали искать, чей бы это мог быть ребенок. Ну и нашли.
— Достаточно, садитесь.
Следующей в зал вошла тетя Саша из родильного дома. Соня замерла и опустила глаза. Она не могла смотреть на эту простую, строгую женщину, так любовно и душевно ухаживавшую за ними. Вспомнились и корзина, и записочки. Что-то сжало горло Соне, почему-то вдруг стало холодно. Она зябко поежилась и еще ниже опустила голову.
Тетя Саша степенно подошла к столу и начала свой рассказ — простой, немудреный, но глубоко западающий в душу. «Слушайте, как она, простая русская женщина, судит другую женщину, которая растоптала святое имя «мать», — как бы хотела она сказать всем присутствующим.
Соня так разволновалась, что слышала лишь некоторые слова и фразы.
— Мы все силы отдаем, помогаем матерям растить детей… Сколько помощи государство им оказывает! И больницы, и ясли, и сады… Я как услышала… Да разве это мать?.. А мальчик наш… У нас родился… Вот у нее, у этой мамаши…
Она и здесь назвала женщину так же как там, на работе. Но при последнем слове вдруг спохватилась, замолчала, а в зале послышались выкрики:
— Не называйте ее так!
— Недостойна она!
Соне захотелось исчезнуть, раствориться, не слышать этих слов, не видеть осуждающих глаз. А тетя Саша продолжала:
— По номерочку-то мы сразу, как следователь позвонил, определили, чей ребенок…
Потом вызывали еще свидетелей, и те что-то говорили, показывая в сторону Сони, но она уже почти ничего не слышала.
Судья попросил Соню посмотреть, ее ли шаль лежит на столе.
— Да, это моя шаль, — прошептала она. — Я завернула в нее сына, чтобы ему не было холодно…
Не успела она закончить фразу, как в зале снова поднялся такой шум, что голос председательствующего был едва слышен.
— Тише, граждане, тише! Не нарушайте порядка!
Но зал еще долго не утихал. Судья что-то сказал секретарю, та вышла и вернулась вместе с женщиной, одетой в белый халат. На руках у нее был ребенок.
— Подсудимая, подойдите сюда и посмотрите, ваш ли это сын?
Соня нетвердой походкой подошла к женщине, та открыла личико ребенка.
— Да, это мой…
«Сын» хотела она сказать, но теперь уже и сама не могла, не имела права произнести это слово.
Женщина сообщила суду, что мальчик находится в «Доме ребенка», здоров, развивается нормально.
— Подсудимая, расскажите, как все произошло.
Соня почему-то вдруг успокоилась, сосредоточилась и постаралась воспроизвести все, как было, ничего не утаивая. Она сама давала суровую оценку себе и Вадиму, не пыталась никого разжалобить, сознавая всю глубину своей вины.
…— Муж велел мне не говорить товарищам, что у нас будет ребенок, и я стала вести себя так, чтобы они сами ни о чем не догадались. А потом он уговорил меня уволиться с работы, будто для того, чтобы поехать к больной матери. Я так и сделала, и теперь очень жалею, что обманула своих товарищей…