На другой день мы с моим добровольным помощником — начинающим следователем Колей Сизовым были уже в Вознесенске. Теперь здесь три школы. Которая из них? Решили искать водокачку, о которой упоминал Андрей. Нашли. Но школы там не было. Обратились к ребятам.
— Была возле водокачки школа раньше, давно. Теперь там какая-то контора. А у нас школы новые!
— Скажите, ребята, Анфиса Николаевна в вашей школе случайно не работает?
— Работает! Она наш завуч.
Дальше пошло легче. Еще и еще поездки. Люди охотно, с душой отзывались на любую нашу просьбу помочь отыскать следы прошлого для человека, потерявшего эти следы не по своей вине. Разыскали мы и бывшую воспитательницу детдома Матрену Саввишну и истопника «Немышоныша».
И вот, наконец, перед нами тетя Саша, та самая тетя Саша, строгая, но душевная, требовательная к себе и другим, через руки которой прошло столько юных граждан. Седенькие волосы выбиваются из-под ее чистой белой косынки.
— Горькая была история, — рассказывала она ровным голосом, степенно сложив руки под грудью. — Осудили их обоих. Правильно осудили. Но мать жалко мне было. Молода еще, не знала, не понимала, видно, многого. А когда поняла — поздно было. А мальчик вырос. Хороший такой был, здоровенький. Я его часто навещала. Все-таки сирота, хоть и при живых родителях…
От нее я и узнал о том уголовном деле, о котором мне предстояло теперь рассказать Андрею. О деле, по которому сурово осудили его родителей за то, что они бросили зимой, в лесу, беспомощного маленького человека, желая от него избавиться…
У меня были минуты сомнений. Могу ли, вправе ли я внести смятение в душу человека, который ничего не знал о преступлении родителей? Не лучше ли умолчать об этой страшной правде? Ведь стоит только сказать, что поиски его родителей не имели успеха, и он никогда не узнает этой правды, которая, конечно, причинит ему боль.
Нет-нет! Любая правда лучше неизвестности и лучше всякой лжи, пусть даже имеющей какое-то оправдание. И я решил рассказать Андрею обо всем, что узнал о его родителях. Пусть теперь он вершит суд над прошлым.
Андрей, не отрываясь, листает уголовное дело, жадно вчитываясь в каждую строчку. Никто ему сейчас не нужен. Он весь там, в прошлом. Он познает тайну своего появления на свет, тайну начала своей жизни. Я тихо выхожу из комнаты.
Прошел час, другой. Из-за неплотно прикрытой двери слышен только шелест страниц.
Надо войти. Надо помочь человеку.
Андрей сидел над делом, подперев голову руками. На странице расплылись несколько пятен, но когда я вошел, глаза Андрея были сухи. Он порывисто встал.
— Спасибо. Я прочитал.
И вышел.
Шли дни. Андрей не появлялся. Не знаю, прочитал ли он все, что есть в деле, до конца. Или, потрясенный приговором, он не перевернул больше ни страницы? А ведь там самое главное. Листки, подшитые к делу позднее, о многом должны были ему сказать. Это письма матери с просьбой помочь разыскать сына.
«Где он, где мой сын? Помогите его разыскать… Я уже не молода. Но все, что осталось мне прожить, я хотела бы отдать сыну. Помогите… Я ездила по указанному Вами адресу, но о сыне там ничего не знают… Я ищу его пятый год… Если что узнаете, сообщите мне по адресу: г. Винница…»
Десяток писем от матери и ни одного от отца.
Андрей все не появлялся. Каков же его приговор, что сказало его сердце? Я не знал.
Пребывание мое в Н-ске подходило к концу. Я готовился к отъезду. На вокзале было людно, особенно у касс. Впереди себя в очереди я увидел знакомую широкоплечую фигуру. Андрей!?
Уезжает, так и не повидавшись со мной. Я понимал, конечно, его состояние, но, откровенно говоря, было немножко обидно. Мне просто по-человечески хотелось узнать: что же он решил?
— Один до Винницы, — услышал я голос Андрея у кассы.
Значит, он все прочитал и едет к ней сам. Но назовет ли он ее матерью? Какой приговор вынесет его сердце?
ЗАПЯТАЯ
В 11 часов в министерство, как обычно, принесли почту.
— Что за наваждение! Опять анонимка и опять на Яниса Карловича, — возмущенно сказала сотрудница канцелярии, разбиравшая корреспонденцию. — Когда это кончится? Ведь почти каждую неделю по кляузе, и все без подписи. Какая гадость!
Ей казалось, что листок, который она держала в руках, был липким и грязным. Все сидевшие в комнате повернули к ней головы.
— Да, но в этих письмах многое правильно, — заметила молоденькая девушка-референт. — Недаром Яниса Карловича вызывали «наверх» и прорабатывали.