Тут все вдруг заговорили одновременно.
— Откуда тебе это известно?
— Что значит — многое правильно?
— Глупости говоришь!
— Зря языком не болтай!
— А я не болтаю. У меня там подружка стенографисткой работает. Она мне рассказывала, как ему досталось.
— Досталось, досталось… Чепуха все это. Наш Янис Карлович работает и будет работать, а взысканий у него нет.
— Нет, так будут.
Подобные разговоры в канцелярии одного из министерств прибалтийской республики можно было слышать часто. А письма без подписи все шли и шли.
И не только сюда, но и во многие партийные, советские организации, в Москву, в редакции местных и центральных газет. За письмами последовали комиссии, наезды корреспондентов. Они вызывали людей, расспрашивали, что-то записывали. А по городу уже шли толки, вернее кривотолки, слухи, перешептывания.
Имя Яниса Карловича было знакомо не только жителям столицы, но и всей республики. И вдруг: «Как это он все скрыл? А еще старый коммунист, участник революции. Как он опустился, разложился, как всех обманул, пролез…»
Конечно, больше всех страдал от анонимок сам Янис Карлович. Он, человек, проживший долгую, честную жизнь, вдруг стал объектом грязной клеветы. И, пожалуй, самое страшное в этом потоке грязи было то, что в письмах каждый факт излагался почти правдиво. Почти. Но оценка и выводы делались такие, что сам Янис Карлович мог бы считать себя чуть ли не последним негодяем. Он уже устал опровергать эти письма, отвечать на вопросы, писать объяснения. Он потерял покой и сон от упорного, методичного преследования.
Ему по-прежнему верили руководители министерства, но кое-кто начал сомневаться. Янис Карлович стал замечать, что некоторые из сослуживцев его сторонятся, Клевета коснулась и семьи Яниса Карловича. Даже дети на улице перестали играть с его внуками и присвоили им злые клички.
Дело об анонимках поручили следователю Ильину.
Несколько дней Ильин внимательно и скрупулезно изучал письма. Наконец, он смог ответить сам себе на первые вопросы. Было ясно, что исходят они от одного человека, хотя и написаны разными почерками. Об этом свидетельствовали стиль изложения, употребление определенных слов, обороты речи. Внимание Ильина привлекло еще и то, что этот человек очень хорошо знал Яниса Карловича, его прошлое, семью, товарищей. В письмах сообщались такие факты, которые бывают известны обычно небольшому кругу близких друзей.
Но Янис Карлович даже возмутился, когда Ильин поинтересовался, не подозревает ли он кого-либо из своих знакомых или близких.
— Нет, нет, — горячился он, — у меня нет и не может быть подлеца среди друзей. Вы уж увольте, в этом я вам не помощник. \
Снова и снова изучал Ильин письма. Да, их автор ничем не гнушался, чтобы оклеветать Яниса Карловича. Ильин задавал себе вопрос: «Кому это выгодно?» Но ответа пока не было. Друзья и знакомые Яниса Карловича были честными, достойными людьми.
Ильин откладывал в сторону письма и в который раз брался за конверты. Но и они ничего не могли сказать об авторе анонимок. Кроме одной детали. Адреса на них были записаны другой рукой, чем сами письма. Это было интересно, но ничего пока не давало для следствия.
Однажды Ильин во время работы получил письмо от старого друга, с которым вместе учился в юридическом институте. Отложив в сторону анонимки, следователь стал читать письмо. Когда он перевертывал страницу, его взгляд упал на лежащие рядом два конверта — своего письма и анонимного. По привычке, почти машинально, Ильин начал сравнивать их. Внезапно он почувствовал какое-то отступление от обычных правил написания адресов на конверте анонимки. Ильин еще раз перечитал адреса. Вроде все правильно… Ага! Вот: на конверте анонимного письма после фамилии адресата стоит запятая. Может быть, случайно? Он берет остальные конверты. Нет, это не описка. Во всех случаях после фамилии, перед именем и отчеством, стояла запятая: «Иванову, Федору Михайловичу».
Любопытное открытие! Оно указывало на то, что человек, писавший адреса, делал это еще по старым, дореволюционным правилам русской грамматики.
Напрашивался вывод — этот человек немолод и хорошо знает правописание. Да и почерк на конвертах специфичен — буквы старательно выведены, с правильным нажимом пера, почти как чистописание в школе. В школе? Может быть, учитель?
Возникла новая версия. Значит, конверты надписывались так тщательно не потому, чтобы скрыть почерк, а по привычке.