Сзади послышались быстрые и уверенные, явно мужские шаги, а потом чья-то ладонь опустилась на плечо. Юля подняла голову и столкнулась взглядом с Иваном Дмитриевичем.
- Что ты тут делаешь, Лапина? Или я тебя на работу не взял, так ты решила сюда устроиться?
Юля покачала головой, сил говорить или объяснять что-то просто не было, да и чувство стыда давило. Как она может сказать постороннему человеку, что пришла за мамой, которая избавилась от ребёнка? Это мерзко и очень стыдно. В горле встал комок, а на глаза навернулись слёзы.
- Юль, ну что ты, право? - Он улыбнулся, взял её за плечи и наклонился, глядя прямо в лицо. – Колись давай, что за горе у тебя такое, помогу чем смогу.
- Жарко просто. - Она зажмурилась, потому что врать, глядя Ивану Дмитриевичу в глаза, совесть не позволяла. – А вы тут какими судьбами?
- Я на консультацию. Сегодня день абортов, одна начинающая врач подозревает, что во время процедуры перфорировала стенку матки, и кюретка вошла в брюшную полость. Если это так - придётся оперировать, ушивать.
- Ужасно, – подавленно произнесла Юля.
- Так бывает, - спокойно ответил он. - Со временем и не с таким столкнёшься. Так что привело тебя сюда?
- Мне надо забрать маму домой. – Юля говорила опустив голову, ожидая справедливого осуждения с его стороны. Ей было так стыдно, что Юля хотела провалиться сквозь землю. Но Иван Дмитриевич или не замечал её смятения, или благородно делал вид, что ничего не видит, он просто открыл дверь в отделение, пропуская её вперёд. – Пойдём со мной, будет быстрее. У мамы фамилия Лапина?
- Да.
Он направился к постовой сестре, спросил её о чём-то, потом взял историю болезни и прошёл к одной из палат.
- Юля, нам сюда, не отставай, а то персоналу может не понравиться, что по отделению посторонние без халата ходят.
Иван снова открыл дверь, позволяя войти. Палата оказалась большой, просто огромной. Справа и слева от двери вдоль стен стояли восемь коек, и все были заняты. Но не это поразило Юлю, а тишина, гробовая тишина, периодически прерываемая тихими всхлипами.
- Кто тут Соколова и Лапина? – спросил Иван Дмитриевич, и на его голос обернулись две женщины: одна совсем молоденькая, почти девочка, а другая - мама.
Юля сразу бросилась к матери, присела на краешек кровати, рассматривая старую застиранную больничную сорочку, на которой даже рисунок нельзя было рассмотреть. Отметила и разорванную горловину, и невероятную бледность лица матери, и испарину, покрывшую лоб. И вдруг в Юле проснулась жалость. Убрав пальцами пряди влажных волос, вытерла мокрые дорожки слёз со щёк мамы и обняла её. Это было правильно, потому что иначе никак нельзя. А мама дрожащей рукой гладила её волосы, качала головой и плакала.
- Может, воды? – спросил Иван Дмитриевич.
- Нет, спасибо. Кто вы? – Мама переводила взгляд с дочери на мужчину в белом халате и явно недоумевала.
- Я заведующий экстренной хирургией Соколовский Иван Дмитриевич, меня на консультацию к Соколовой вызвали. Вашу дочь встретил случайно у входа в отделение. Если с вами всё хорошо, то переодевайтесь, пишите расписку, что претензий к персоналу не имеете, и идите домой, если будут какие-то осложнения – немедленно вызывайте скорую.
- Спасибо вам, Иван Дмитриевич, - поблагодарила Юля.
- Учись как следует, - ответил Иван и подмигнул ей. – Очень надеюсь, что до второго семестра тебя не увижу, а там жду, как договаривались.
Дальше он занялся своей пациенткой, и пока мама писала расписку и переодевалась, Юля старалась уловить то, о чём Иван Дмитриевич говорил с Соколовой.
Девушка плакала, убеждая, что у неё ничего не болит, а вот остаться до завтра она в стационаре не может, потому что дома её ждёт крошечная лялька, четыре месяца всего, а свекровь сутки с ребёнком нянчиться не будет. Её и так всего на полдня отпустили, а уже вечереет. Иван же щупал её живот, считывая гримасу боли на лице девушки. Потом пришла молодая врач, и они забрали Соколову в смотровую.
Юле так и не удалось узнать, чем закончилась эта история, потому что как только мама была готова, они ушли из отделения, поймали машину и уехали домой.
***
Пока мама разговаривала по телефону с бабушкой, Юля готовила ужин. Пока крутилась у плиты, всё думала о тех женщинах, которых ей довелось сегодня увидеть. Их было восемь, следовательно, и не родившихся детей тоже восемь. Сколько горя, боли и безысходности читалось на их лицах - страшно! Было жалко всех: и не родившихся малышей, и горе-матерей, убивших, хоть и чужими руками, собственных детей. И пусть каждая из них нашла для себя какое-то оправдание, будь то отсутствие жилья, пьющий муж, нехватка денег, наличие других детей и так далее - для Юли это оправданием не было. Хотя кто она такая, чтобы кого-то судить.