IV
Внимание. Мне нужно быть внимательным. Ничего не упускать из виду. Не мчаться слишком быстро. Если какой-нибудь ключ и существует, то он где-то здесь. В тот день, в воскресенье, между Кризи и мной возникло какое-то сияние. Не может быть, чтобы то сияние ничего не осветило. Я говорю не о любви. И даже не о той ночи, которую мы провели с ней вместе. Я говорю о пластинках, о том мгновении, когда мы взглянули друг на друга, узнали друг друга, о том мгновении, когда мы были единым целым. Любовь — это дело несложное. В этих объятиях, в этой борьбе, в этой гонке, во время этой игры в классики, в этой сконцентрированной в одном мгновении вечности быть единым целым или, во всяком случае, поддаться той иллюзии в общем не сложно. Гораздо труднее стать единым целым во время раскладывания пластинок. В тот момент, когда мы находились между витражом и тремя плакатами, возник вопрос. Вопрос, на пороге которого мы остановились и на который дали только самый простой, самый быстрый ответ: мы занялись любовью. Возможно, этого было недостаточно. Нас ведут наши тела. А всегда ли они ведут нас правильным путем? Не встают ли они иногда между нами и той истиной, что проходит, помаячив, потанцевав, перед нами, и вот уже исчезла? Тела-то ведь грузные, а истина пританцовывает, всегда касаясь земли только одной ступней. Правда, другого ответа могло и не быть. Так же как, может быть, не было и самого вопроса. Тоже не исключено. Возможно, были только два изголодавшихся тела. Возможно, была одна только рисовка, которой мы окружаем, которой мы разукрашиваем наше желание, когда, вознесенным вдруг на вершину самих себя, нам так легко, так естественно говорить о жизни, о смерти, о том, что будет всегда, о том, чего не будет никогда, а потом, выговорившись, вернувшись в нашу рутину, удивляемся тому, что мы говорили, удивляемся тому, что сказали. Нет, я чувствую, что в тот момент, находясь рядом с Кризи, я к чему-то прикоснулся, что я оказался на пороге иного мира, на подступах к земле, которая мелькнула передо мной в тумане. Но к чему же я все-таки прикоснулся? Не знаю. Может быть, так никогда и не узнаю. Мы все играем в одной пьесе, текст которой нам неизвестен или же непонятен, где опыт бесполезен, где счастье и несчастье — всего лишь затемненные грани того, что от нас всегда ускользает: другого человека. Вот он, этот текст, я принес его, я отдаю его, с его знаками, примечаниями и фразами. Для того, чтобы другие рассортировали и расшифровали их. В моем гостиничном номере… Нет, бессмысленно говорить о моем гостиничном номере. Если ключик и существует, то он не там.
В одиннадцать часов я звоню Кризи. Говорю: «Я сейчас приеду». Она отвечает: «Будьте так любезны». Это выражение меня удивляет. К тому же Кризи говорит это совершенно нормальным тоном, и явно без малейшей тени иронии. Совсем как в прошлый раз, когда я пришел и она сказала мне: «Как мило с вашей стороны». Я заметил это еще в самолете: она иногда произносит такие фразы, которые кажутся механическими, не связанными ни с чувствами, ни с обстоятельствами. Как те куклы, что произносят, когда их дергают за веревочку: «Папа, мама, хорошая лошадка». С Кризи то же самое. Иногда. Не часто. Как если бы она была рассеянной, или как если бы она не желала утруждать себя поисками и произносила первую приходящую на ум фразу. Я приезжаю. Снежина открывает мне дверь. Потом снова берется за пылесос. На Кризи — сиреневые брюки и курточка цвета электрик в китайском стиле со стоячим воротничком. Она что-то мне говорит. Из-за гудения пылесоса слов не слышно. Своим обычным решительным шагом она направляется к розетке, выдергивает вилку и говорит: «Я должна сейчас уйти», — и вставляет вилку обратно. Я хочу ответить. Но с работающим пылесосом это невозможно. Теперь я, в свою очередь, выдергиваю вилку. Снежина опускает пылесос и, положив руку сверху, ждет с отсутствующим выражением лица, как солдат при команде «вольно».
— Вы уходите?
— Да, мне надо.
— А я? Зачем же вы просили меня приехать?
— О, — отвечает она, — вы… Вы, вы усложняете мне жизнь. Это ненадолго. Я должна позировать. В три часа вы за мной заедете.
— А обед?
— Пообедаем после.
— И куда мне за вами заехать?
— На площадь Согласия.
— Куда на площадь Согласия? Она большая.
Кризи отвечает мне на редкость дерзкой улыбкой.
Да, в это утро мы с ней не слишком едины. Ну да ладно, как-нибудь отыщу. И все же я говорю:
— Если там не найдем друг друга, встречаемся здесь.
Я снова втыкаю вилку в розетку. Кризи еще минуту крутится в гостиной и уходит. Она не поцеловала меня. Правда, я не проявил никакой инициативы. С Кризи я уже понял: настоящее — это настоящее. Оно не выходит за свои пределы. Настоящее — это не я, это съемки. Поцелуй был бы либо воспоминанием, либо обещанием. Эти два слова для Кризи ничего не значат. С террасы я вижу, как она подходит к своей машине. На улице какой-то мужчина выгуливает собаку. Завидев Кризи, он останавливается. Собака тянет за поводок. Мужчина идет за ней, но голова его повернута в сторону Кризи. Машина стремительно, точно головка самонаведения ракеты, срывается с места. Я возвращаюсь в гостиную. Снежина выключила пылесос. Как всем известно, когда пылесос никому не мешает, он перестает быть необходимым. Она говорит мне что-то по-испански. Я не понимаю. Отвечаю: «Si, si». Пластинки по — прежнему валяются на паласе, точно в том же положении, в каком мы их оставили. Кризи, вероятно, сказала Снежине, чтобы та к ним не прикасалась. Я раскладываю некоторые из них. Затем включаю проигрыватель. Из него доносится африканская музыка, сухая, стук деревяшек друг о друга. Я растягиваюсь на паласе. Когда я просыпаюсь, ничего уже не слышно. Проигрыватель замолчал. Я иду на кухню: Снежина ушла. И снова у меня в этом пустом кубе возникает ощущение, что я нахожусь буквально нигде. Я вижу на полу несколько писем. Мне вдруг приходит мысль, что если бы я их прочел, то смог бы понять то, что в Кризи остается для меня закрытым, тайным, смог бы найти что-нибудь такое, что помогло бы мне сблизиться с ней. Но я не делаю этого. Как-то раз, очень давно, наткнувшись на одно не предназначенное мне письмо, я прочел в нем о себе одну такую неприятную и такую верную фразу, что поклялся никогда больше этого не делать. Я сажусь в машину. Еду на площадь Согласия. Напрасно я беспокоился. Я сразу замечаю толпу, небольшую толпу перед Морским министерством. Кризи — там. Она стоит и замахивается клюшкой для гольфа. Еще там есть два фотографа, какой-то плешивый человечек, рослая женщина с выправкой унтера, которая всем своим видом говорит, что она знает, зачем здесь находится, и еще одна женщина, более бесцветная, которая держит планшетку с закрепленными на ней листками бумаги. Я останавливаюсь. Кризи посылает мне короткую улыбку, или, скорее, как и в аэропорту, уже улыбаясь фотографам, она сохраняет для них эту улыбку, но одновременно прищурив глаза и чуть сморщив нос, показывает, что увидела меня. Потом она протягивает свою клюшку для гольфа рослой женщине, направляет в мою сторону один указательный палец, а другим перерезает его пополам. Что она хочет этим сказать? Что ей осталось работы еще на полчаса? В любом случае этот жест стоит мне внимания со стороны зевак. Они оборачиваются ко мне, или, скорее, лишь поворачивают головы, оценивают меня, взвешивают, затем вновь обращаются к Кризи. Подходит полицейский. Он сообщает мне, что стоянка здесь запрещена. Я отвечаю, что я — с мадемуазель. Он уходит. Я выхожу из машины. Солнце неяркое, на небе — несколько облачков, освещение какое-то жемчужное. Вокруг меня зеваки комментируют происходящее. Одна полная женщина говорит: «Ну и ну, неужели это и есть мода завтрашнего дня?!» Ее спутник бросает на нее взгляд и затем переводит его на меня, словно давая ей понять, что подобного рода замечания могут показаться мне не слишком тактичными. Но у полной женщины на этот счет свои соображения. Она говорит: «Ты представляешь меня в такой вот одежде?» Мужчина отвечает: «Здесь все зависит от габаритов». Знак, который подала мне Кризи, не означал еще полчаса. Она закончила. Она покидала фотографов, плешивого человечка и женщину-унтера, причем без единого слова, без пожатия рук, точно так же, как сегодня ночью она покинула меня, погрузившись в сон. Она только что была здесь, и вот ее уже нет. Она подходит ко мне. Головы зевак поворачиваются еще раз. Возникает вопрос, на какой машине ехать, у нее — своя, у меня — своя.