— В Бюсси-Сен-Жорж находится наш штаб. Там рядом есть несколько гостевых домиков, где обычно заселяются офицеры более высокого звания или просто товарищи фюрера, проездом посещающие наши края. Там очень красиво и тихо. Думаю, даже Эйнар с его художественным пристрастием захочет вновь заняться творчеством.
— А если нет? Свалишь другой потолок мне на голову, да? — громкий и возмущённый голос заставил их обернуться. Художник стоял посреди зала, судорожно сжимая в руке чёрное пальто и отказываясь верить в то, что видит.
— О Боже, — всхлипнула Эмилия, крепче прижимая дочь к себе и не давая ей спуститься на пол. — Люсиль, ты была здесь?! — встрепенулись та, заметив, что её сестру обнимает этот «добрый» увалень Бруно, но решив до поры до времени не заострять на этом внимания.
— Да, я была здесь, когда пришли солдаты и утащили Герду с Густаво. — Бруно почувствовал, как девушка в его руках сжалась и задрожала. — Они ворвались внезапно, были так грубы, начали хватать её за руки, пытались скрутить и увести. Один из них схватил Густаво, и в этот момент Герда как озверела: кинулась на одного из солдат, крепко вцепившись в его волосы, чуть ухо ему не откусила, а второй попытался её оттащить, но и ему досталось, наверняка глубокие царапины на его лице ещё долго не сойдут. Я пыталась забрать Густаво, но мне не тягаться в силе даже с одним из них… — Люсиль стыдливо опустила голову, а Бруно лишь сильнее сжал её в своих объятьях, убеждая, что он рядом, а этот ужас больше не повторится. — Они ударили её прикладом и куда-то унесли вместе с Густаво. Я думала, что всё кончилось, но через несколько минут они вернулись и начали громить тут всё, громко выкрикивая что-то на немецком… Я не Герда, поэтому смогла лишь спрятаться и переждать, пока всё стихнет…
— Герда? — оценив хозяйским взором масштаб разрушений, включился в беседу Эйнар. Услышав до боли знакомое имя из уст Люсиль, он подошёл ближе, чтобы у Бруно не было ни малейшего шанса отмолчаться и не признаться во всем. — Какого хрена здесь происходит?! — прикрикнул недовольный Эйнар на офицера.
— Да это всё Ханс, он просто решил поиграть в фашиста с Гердой… Решил показать ей, что может быть по-настоящему страшно.
— Я вижу, вполне удачно показал, — проворчал Вегенер и ещё раз осмотрел бардак вокруг себя. Не заметить разбитую посуду и зеркала было невозможно, но изюминкой всей этой композиции была свастика на стене. — Охренеть вы развлекаетесь! А отчего сразу на лбу мне свой знак не выжечь, а, как клеймо? Или Герде и сёстрам? Послал же мне Бог или Дьявол двух озабоченных братьев! — художник схватился за голову, потом резко выпрямился и схватил со стола нож, с силой вонзая его в спинку единственного нетронутого стула, разрезая обивку и выпуская наружу поролоновые внутренности. — Вот теперь хоть полная картина, а то как-то смотрелось не очень, да? Всюду стекло, разбитый фарфор, а тут девственно целый стул, — стал ёрничать Эйнар, указывая на осколки. Озлобленно пнув их ногой, отправился в бар, чтобы проверить свой коллекционный алкоголь.
Эмилия и Люсиль притихли и спрятались за штору. Точнее Бруно сам туда их задвинул и, сунув руки в карманы, отправился на переговоры с художником. Вскоре он услышал, как обвалился карниз с бархатными шторами. Сёстры только и успели отскочить. Эмилия прижала голову Лили к груди, чтобы ничего не попало по ней.
— О, я смотрю, разрушения продолжаются, — съязвил появившийся художник, державший в руке стакан с виски. Он осушил всё залпом.
Как же его злила вся эта неразбериха! И почему под удар попадает именно он? В какой момент он так разозлил Всевышнего, за что теперь святой его наказывает? Он же ведь старался быть добрым и открытым, никого не обижал, а если и обижал, то старался обязательно извиниться и исправить ситуацию. Эйнар даже помог тому же Хансу спастись от наказания отца, когда тот узнал, что его чистокровный сынок, оказывается, имеет задатки гомосексуализма.
Художник тогда носил длинные волосы, любил свободную одежду и имел утончённые черты лица. Вегенер старший, узнав, чем закончился очередной визит немца в их дом, тут же помчался жаловаться его отцу — уже тогда одному из высокопоставленных офицеру.
«Чтобы я не видел твоего гомика рядом с моим сыном, солдафон!» — кричал отец Эйнара, пока немец вникал, в чём, собственно, суть дела. Сам Эйнар бежал за отцом, боясь не успеть помочь Хансу. Он честно признался, что заступился за себя и ударил друга, а потом и вовсе вышвырнул его из дома, но главе семьи Вегенер было мало, и поэтому он не прятался за спину отца, а наблюдал со стороны и вмешался только тогда, когда Ханс стал отхватывать подзатыльники уже от своего родителя.
«Он тут не причём! Оставьте его! Это всё я!» — кричал Эйнар, пытаясь выдавить из себя слезу, чтобы показать, что и правда был похож на девочку. Слёзы не хотели выходить из детских глаз и тогда, схватив булыжник, он кинул в того «монстра», от которого страдали его друзья и их мать, которая никогда не улыбалась. Парню казалось, что она не умеет этого делать вовсе. Художник и сейчас помнил тот ужас, охвативший его в момент, когда здоровый двухметровый мужик упал на землю без сознания. Камень попал ему прямо в солнечное сплетение. Отец строго посмотрел на начинающего художника, пригрозил пальцем и отправился за местным доктором. Ханс стоял молча над бесчувственным телом отца и не шевелился. Эйнар опустил взгляд себе под ноги и, выдохнув, подошёл к нему, взял за руку и сжал её. Он не знал, как ещё объясниться и уберечь друга от жестокого обращения.
«Зачем ты всё рассказал?» — тихо спросил Ханс, впиваясь в него своим металлическим взглядом и поджимая губы, делая их ещё тоньше.
«Я не рассказывал. Отец видел в окно поцелуй, и то, как я ударил тебя. Ты убежал, и в этот момент он решил высказать всё твоему отцу», — быстро проговорил Эйнар.
«Ладно, я пойду», — ответил Ацгил, не желая больше оставаться рядом с отцом и с другом, к тому же, в их сторону спешили трое мужчин во главе с Вегенером. Через несколько дней, когда фон Фальк уже шёл на поправку, Ханс пришёл к нему, они помирились и, слава всем святым, в этот раз обошлось без поцелуев. Естественно, после этого случая он стал одеваться в мужские костюмы и постригся коротко. Отец заставил его сменить имидж и отправил в Копенгаген — учиться в королевский колледж искусства, где тот и встретил Герду.
Эйнар устало потёр глаза, зная, что алкоголь в стакане кончился, поэтому отправился за новой порцией. Художник плеснул себе в стакан ещё виски, но, немного подумав, решил, что из горла будет лучше и тут же припал к горлышку бутылки.
— Эйнар, может уже поедем в Бюси и там ты выскажешь всё, что думаешь о Хансе ему лично? — предлагает Бруно, встав рядом с ним.
— Я только и делаю, что высказываю, а он слушает? Он делает всё, что хочет! Хочет целовать меня? Пожалуйста! Хотел отнять у меня Герду? Отнял и сделал её матерью. Захотел — и разрушил мой дом! Что будет следующим? Когда Лили станет старше, то лишит её девственности, да?! — Эйнар явно перегибал палку, но остановиться уже не мог — градус в его крови повысился, и без того несдержанный художник совершенно потерял контроль над собой, своими мыслями и словами. От озвученного предположения, такого мерзкого и неправильного, все присутствующие скривились.
— Да нет же. Он, конечно, кретин, но не до такой же степени! — встал на защиту брата Бруно, пытаясь разрядить напряжение вокруг них. — И в защиту Ханса хочу ещё сказать: я вспомнил тот злополучный поцелуй, и то, что ты и правда был очарователен, теперь я даже его где-то понимаю, — решил добавить Бруно, лукаво улыбаясь. Он надеялся, что комплимент поможет задобрить художника, и они уже отправятся в дорогу.
— Ты правда так считал? — вдруг прищурился Эйнар, пристально посмотрев на Бруно.
— Да, я бы даже сам тебя расцеловал при первой возможности. Давай прямо сейчас, пока никто не видит? — горячо шепнул он, нагнувшись к уху друга.
— Нет, а то вдруг разочеруюсь, — проворчал тот, отдавая напиток офицеру. — Я правда очаровашка?