– Не говори… – пропищала из своего угла Анюта.
– Короче… – Старая несколько раз сильно зажмурилась, словно прочищая глаза, вытерла пальцами нос, сильно потянув его вниз и еще больше удлинив лицо. – Короче, сейчас Анькины родоки приедут, ментов позовут, все в говне будем. Миши тут нет.
– Че, в натуре нет?
– Говорю же, нет.
– Ну я пошел тогда…
– Иди…
Олег еще постоял, расставив худые ноги. Пнул колышек, пригнув его к земле. Пошел, оборачиваясь. Старая продолжала смотреть в окно, ее лицо оставалось неподвижным, как театральная маска, повешенная на стену. Только занавеска обмахивала его.
– Ушел? – спросил Миша.
– Да, блядь, – ответила Старая, не шевелясь.
Миша вышел из угла, снова повернул ручку, и кольцо фиолетового огня трескуче взялось за кастрюльную крышку.
– Зачем ты ему? – спросила Яга.
Миша ухватил нагревшуюся крышку плоскогубцами и сосредоточенно начал двигать ее по конфорке против часовой стрелки. Яга не сводила с него глаз. В них, суженных затекшими веками, с такой силой билась злая, все и всех на свете подозревающая мысль, что, казалось, Мишина спина вот-вот разломится на куски.
– Миш-ша, – повысила голос она. – Я вопрос задала.
– Не знаю, – выдохнул Миша.
– Гонишь, – сказала Яга, переглянувшись со Старой.
Миша застучал бутылкой по столешнице. При каждом стуке в бутылке всплескивалась пенная жидкость. Вся кухня заполнилась такими сильными глухими звуками, что казалось – со стен облетит розовый кафель и известка. Глядя на Мишу, трудно было представить, что его костлявое, почти бесплотное под широкой черной одеждой тело способно извлекать из столешницы такой звук. Казалось, что не он держит бутылку, а бутылка сама поднимает и опускает его руку. Кухня словно сжималась каждый раз, как бутылка ударялась о столешницу, и расслаблялась, когда бутылка взлетала вверх.
Наконец, стук прекратился.
– Светка правда беременна? – спросила Анюта.
– Смотри, не говори никому, – предупредила Яга.
– Вот что за человек такой? – сказала Анюта, выглянув в окно. – Взял колышек сломал. Мать сегодня собиралась там гладиолусы сажать.
– Че за проходной двор! – проворчала Старая.
Возле желтых колышков стоял Ванька. Темно-синие джинсы плотно облегали его тонкие бедра, переходя в тугой пояс черной кожаной куртки, застегнутой до самого горла. Руки он упирал в бока. Дышал, раздувая ноздри, и смотрел на Старую недобрым взглядом.
– Яга, спрашиваю, тут? – крикнул он.
– Иди спроси у Яги – она тут? – обернулась Старая к Анюте.
Анюта побежала в комнату с задранной штаниной и шприцем в руках.
– Старая, я тебе сейчас все кости переломаю! – крикнул Ванька. – Яга, спросил, здесь!
Старая вытянула нижнюю часть лица, закинула голову и смотрела на Ваньку ничего не выражающим взглядом. Ванька несколько раз ударил по колышкам ногой.
– Она здесь! – вернулась Анюта.
– Она здесь, – равнодушно сказала Старая в окно.
– Зови ее, блядь! Зови, она мне срочно нужна!
Старая не пошевелилась.
Яга выбежала из комнаты, шатаясь и распихивая рукой невидимые преграды. Она одернула на себе наспех надетый свитер и занесла ногу над шлепанцем, но ее отбросило назад. Тогда она ухватилась за стену, полуприсела, выпрямила трясущиеся коленки и просунула сначала одну, потом другую ногу в шлепанцы. Открыла дверь и заспешила вниз по лестнице, клацая резиной на пятках и хватаясь за перила.
– Ваня… – выбежала она из подъезда.
Ванька тут же схватил ее под локоть и, зло шевеля четко очерченными темно-бордовыми губами, потащил ее со двора. Яга прямила ногами и заваливалась назад.
– Ван… ня… – бормотала она. – Ты при… шел… Ты при… шел… Ва… ня…
– Да, блядь! Пришел!
Ваня встряхивал ее грубо, поднимал за локти и сплевывал на каждом шагу. Из окна за ними следила вытянутая застывшая маска.
В коридоре Ваниной квартиры Яга остановилась. Она больше не тряслась, стояла твердо. Насторожилась и, резко обернувшись, посмотрела Ване в лицо. Он по-прежнему держал ее за локоть и теперь сжал его в руке, словно боялся, что Яга вырвется и убежит.
Она что-то учуяла и старалась увести локоть из цепкой Ваниной руки. Ваня дернул ее. Фыркнул нетерпеливо. Яга прошлась глазами по всему его лицу – яростным медовым глазам, твердым скулам, небритым синим щекам – и застряла в ямочке на подбородке. Взгляд Яги стал жестким, а ее собственный подбородок заострился и потемнел, будто через кожу проступила кость. Яга повела локтем вниз – резко и сильно, сбрасывая Ванину руку.
– Ты охуел, что ли? – спросила она.
– Блядь, Яга, помоги мне, – процедил Ваня. – Не бросай в трудную минуту. Дай только ее найти.
Яга поджала губы.
– Да п-похую мне! – губы лопнули, и слова вырвались из них с напором.
– Яг-га! – позвал Ваня рваным от сдерживаемой ярости голосом. Снова схватил ее за локоть, и какое-то время они, раздувая ноздри, пристально смотрели друг другу в глаза. Яга сопела. Ваня не мигал. Она первая отвела взгляд, и Ваня еле заметно вздохнул, поняв, что победил.
– Тебе, блядь, это так с рук не сойдет, – жестко сказала Яга. – Будешь дозой платить. Я тебе не нанималась.
– Не вопрос, – резко сказал Ваня. – Дай только эту суку найти. Я ей голову в натуре проломлю, суке.
– Похуй мне, – отозвалась Яга.
– Короче, я пошел, – Ваня повернул ручку двери, но, перед тем как открыть, обернулся. – Ты с ними обращаться умеешь? – спросил он.
– Да, блядь, всю жизнь только этим и занималась! – Яга сверкнула на него глазами. – Найди кого-нибудь другого! Я не умею.
– Мне больше некого…
– Попробуй тогда дозу не принести, я уйду отсюда на хуй и ни на что не посмотрю. Ты меня знаешь.
– Сказал, принесу… Ты не знаешь, че им надо?
– Че?
– Че купить, говорю!
– Блядь, иди у своей проститутки спроси! Че ты у меня теперь спрашиваешь?!
– О, бля-я-ядь… – выдохнул Ваня, сжал кулак и вышел, цедя сквозь сжатые зубы: – Найду, голову проломлю.
В углу, куда Яга в прошлый раз откинула одеяло, стояла синяя коляска с белой ручкой. Скрипя большими стопами по старому ламинату, Яга в несколько шагов приблизилась к ней. Остановилась и, вытянув шею, заглянула внутрь. Она вздрогнула и отшатнулась, как от сильного удара.
В двух мутно-синих глазах, смотрящих на нее из коляски, было столько страдания, что можно было подумать – они видели что-то такое. Будто младенец только что вырвался из цепких вод синего ничто. Будто пришел с той стороны, которой нет, но куда Яга ходила каждый день. По нескольку раз в день. Глаза смотрели на Ягу так, словно видели и ее начало, и ее конец. На морщинистых щеках проступала бронзовая синева, словно младенец только что был покойником – умершим во сне стариком только что лежал в гробу на кружевной подушке, продолжая видеть непрерванный сон. Будто его только что вырвали из гроба, ударили по синему темени молотком – тем самым, что забивает гвозди в крышку. Намеренно сплющили, омыли в синих расплавленных водах и положили в эту коляску.
– У-тю… – хрипло сказала Яга.
Она откинула тонкое голубое одеяльце. Под ним сгибались, прижимаясь к животу с недавно перерезанной пуповиной, короткие сморщенные ноги. Яга уставилась на розовую пятку, задохнулась и чуть не упала лицом в коляску. Схватилась за ручку и качнула коляску вниз. Младенец сжал лицо и закряхтел.
Он кряхтел и отталкивал что-то от себя то одной, то другой пяткой. Как будто не хотел видеть ни Ягу, ни все, что ее окружало. Как будто хотел уплыть, вернуться назад.
Яга протянула к нему костлявые длинные руки. Ее лицо стало злым и сосредоточенным. Она коснулась пухлой кожи младенца шершавыми ладонями. Взяла его за туловище, пощупала мягкие ребра. Улыбнулась улыбкой, какой улыбаются, только когда остаются одни. Ее изъеденные фосфором большие красные руки сжимали маленькую грудь клещами кузнеца, тянущего болванку из огненной печи.