– Улица Восьмого Марта, – сказал он, открыв переднюю дверцу «Жигулей».
Захлопнул ее, открыл заднюю и мягко опустился на потертое сиденье. В салоне пахло маслом. Водитель свет не зажигал. Ваня смотрел в окно, усмехаясь. Будто его забавляли виды города. Будто Ваня знал: он – зритель, попавший сюда проехаться и посмотреть. То, что город показывал, мало его интересовало. Ваня усмехался ухмылкой презрительной, словно знал – он не здесь должен быть, а в другом театре. Но раз уж он здесь, то пыжься, город, выворачивайся, развлекай.
«Жигули» проехали «Гринвич», вход в метро и с Восьмого Марта свернули на улицу Народной Воли.
– Останови, – выдохнул Ваня, когда машина поравнялась с большой белой гостиницей.
Протянув водителю сто рублей, Ваня вышел из машины и пошел вглубь дворов. Здесь тоже было тихо, хотя до входа в метро идти пять минут. У кирпичного дома Ваня остановился под деревом и, скрытый тенью его голых ветвей, долго изучал фасад, двигаясь глазами от окна к окну, от балкона к балкону. Можно было подумать, он считает кирпичи в кладке и простоит тут до утра.
Через некоторое время он не спеша сошел с места. Окна первого этажа, почти все забранные решетками, освещали балконы второго этажа. Обивка одного – ядовито-зеленая – отражала свет, идущий снизу, и отбрасывала едкое пятно на площадку перед балконом. Соседний балкон был обит рифленым листом железа, похожим на большую стиральную доску.
Ваня приблизился ко второму подъезду, вкрался в пространство между ним и окном первого этажа, нащупал на стене металлический желоб. Обхватил его руками, подтянулся. Закинул ногу на карниз первого этажа, громыхнув. На секунду замер. Оторвал одну руку от желоба и, распялившись по стене, схватился за перекладину белой оконной решетки. Держась за нее, оторвал вторую руку от желоба, стал двумя ногами на карниз, поставил сначала одну ногу на перекладину решетки, потом вторую, дотянулся до цементного козырька незастекленного балкона и пошарил по нему рукой. Продвинулся правее. Пошарил. Сжал в руке целлофановый пакетик, наполненный мягким и сыпучим. Сошел на карниз, все еще держась за решетку. Спрыгнул. Быстро посмотрел в ладонь. Сунул руки в карман и пошел прочь, не оборачиваясь, но по его напряженному затылку было видно – ему хотелось обернуться.
Зайдя в «Гринвич», Ваня потер тыльную сторону ладони, словно убеждая себя в ее чувствительности. Он пробежался глазами по широким прилавкам с помидорами черри в стаканчиках и плоских упаковках. Прошел мимо ананасов, дынь, разрезанных пополам и затянутых пищевой пленкой. Остановился рядом с полочкой, где лежали манго разных сортов, ухмыльнулся и покачал головой, как бы говоря – я знал, я так и знал.
Ваня прошел дальше и остановился возле длинного стеллажа с бутылками вина. У другого конца стояла девушка с металлической корзинкой. На ней была пухлая жилетка с меховым капюшоном, надетая на полосатый шерстяной свитер. Обтягивающие джинсы. Гладкая кожаная сумка у бедра. Светлые волосы собраны в пучок на макушке. Она читала этикетки на бутылках. Ваня только один раз скосил глаза на нее и больше в ее сторону не смотрел. Задрав голову, он погрузился в изучение бутылок и медленно продвигался в ее сторону. Девушка шла по направлению к нему.
Раздался телефонный звонок. Она поставила корзинку на пол, порылась в сумке. Пальцем прикоснулась к экрану айфона. Ваня посмотрел на бутылки сбоку.
– Да, солнце… – сказала она в трубку таким тоном, словно вокруг нее все планеты солнечной системы совершали парад и, ответив на звонок, она сделала звонившему большое одолжение. Ваня глумливо ухмыльнулся. – В «Гринвич» заскочила… Сейчас буду. Целую, солн-це… – с лощенной усталостью в голосе пропела она.
Она положила телефон в карман и взяла с пола корзинку. Ваня подобрался, подбодрился и как будто стал шире в плечах. На дне его карих глаз промелькнула медовая искра. Можно было подумать, что он сейчас очень взволнован и возбужден одновременно.
Ваня заприметил какую-то бутылку на полке, сощурился, читая этикету, подался вперед. Девушка приблизилась к нему. В ее корзинке лежали кусок сыра с плесенью, стаканчик помидоров черри и виноград. Ваня в ее сторону не посмотрел. Девушка окинула его быстрым взглядом и вернулась к бутылкам. Ваня резко взял со стеллажа бутылку, на которую все это время смотрел и прошел близко от девушки.
Зайдя за соседний стеллаж, он сунул бутылку под резинку куртки. Опустил руки и, слегка ими раскачивая, пошел к выходу.
Ваня вышел из «Гринвича», никем не остановленный. Когда за ним съехались автоматические двери, он усмехнулся. Спустился в переход метро. Прошел его насквозь, поглядывая за колонны. За одним из поворотов, прислонившись к стене, стоял человек. Низко надвинутая кепка закрывала опущенную голову. Казалось, он дремлет стоя. Ваня негромко свистнул. Тот сразу поднял голову, подошел к нему. Ваня встряхнул рукавом, приподнял руку и показал прилипший к ладони айфон. Человек сунул руку в карман, вынул и передал Ване две голубые купюры. Ваня вытряхнул телефон в его ладони, сунул руки в карманы и пошел вверх по лестнице.
Выйдя из перехода на другой стороне, он посмотрел на «Гринвич». Его двери разъезжались, пропуская хорошо одетых вечерних покупателей, которые на расстоянии – а между Ваней и супермаркетом сейчас проходила широкая трасса – выглядели мелкими и одинаковыми. Ухмыляясь, Ваня покивал «Гринвичу», как будто хотел сказать – да, да, все это мы уже видели. Втянул щеки и смачно плюнул на асфальт.
Жаба захлопнула дверцу машины. С водительского сиденья к ней повернулся мужчина лет тридцати пяти, с бледными мясистыми губами, широко расставленными водянистыми глазами и бровями, сведенными, словно щипком, двумя глубокими вертикальными морщинами. Одна щека его была выше другой, вздернутый кончик носа поднимал ноздри. Жаба смотрела в эти темные теплые дырки на его лице, пока с пассажирского сиденья не высунулся второй – молодой, бритый, худой, с опухшим носом, широкими бровями и затаенным взглядом темных глаз. Под носом у него была треснувшая язва с мелкими сухими пупырышками.
Жаба посмотрела на мужчину, сидящего рядом с ней. Этому было лет тридцать, но с передней части головы темные волосы уже сошли, оставив узкую полоску посередине. Черты его лица были правильны и обычны. Брови вскидывались, одевая домиком большие голубые глаза, прозрачные и застывшие, как стекло. Лицо его ничего не выражало, словно фасад дома, заброшенного и нежилого. Только за голубыми зрачками, как за наглухо закрытыми широкими окнами, бился кошмар.
– Что будем делать? – спросила Жаба.
– Минет, – промычал водитель, охватывая ее широкоугольником глаз.
– С презервативом пятьсот, без презерватива – семьсот. С каждого… – деловым тоном сказала Жаба, причмокивая жвачку.
– Поехали… – сказал водитель, крутанув руль.
За окном проносились размытые фигуры людей, словно вышедших из границ и слившихся с черной рекой вечера, растекающегося по автостраде. И не разобрать было, кто из них женщины, а кто мужчины. Только горящие витрины магазинов и окна кафе проливали на вечернюю реку островки желтого света.
Жаба, надув губы, смотрела на свои черные коленки. Мужчины молчали. Тот, что рядом с ней, не отрывал взгляд от дороги, и можно было подумать, он видит этот город после долгого перерыва.
Город пошел уменьшающимися домами, словно машина вносилась в другое пространство – туда, где можно спрятаться. И пространство это должно быть маленьким и укромным, чтобы в нем можно было делать никому не видные дела. Асфальт под шинами зашуршал, наверное, потому, что расстояние отрезало звуки центра города, как лезвием перерезают вены и артерии, идущие от сердца. Жаба не отрываясь смотрела на верхушки деревьев. Чем меньше становились дома, тем выше деревья.
Машина остановилась на проселке. Мужчина, сидевший за рулем, щелкнул включателем на потолке. Салон вспыхнул белесым светом, делая деревья за окнами призрачными, а людей в машине – явственными, хорошо прочерченными в замкнутом пространстве голубоватыми контурами.