Сидельцы неутомимо придумывали способы межкамерного сообщения и душевую своим вниманием оставить, конечно же, не могли. И надзиратели это хорошо понимали. Чтобы затруднить сидельцам посылку тюремной почты через душевые, для них придумали очередной ритуал: раздевались они в преддушевой, голые заходили в душевую, неся с собой лишь мыло (или шампунь) и мочалку, досмотренные надзирателем при входе. Ещё один надзиратель следил за порядком в душевой, и ещё двое-трое осуществляли тряпочный шмон – обыскивали одежду моющихся сидельцев. Но и надзиратели не шмонали сами вещи опущенных – в этом вопросе зонно-тюремные обычаи действовали и для них, хотя, если доводилось, сидели преступники из правоохранительных органов на особых, лягавских зонах и блок-камерах, если речь шла о крытке. От сумы да от тюрьмы не зарекайся – и предусмотрительные надзиралы как огня боялись на воле прослыть зашкваренными – теми, кто роется в «обиженных» шмотках. Для подобных обысков приглашали «сушеров», если они были в данной тюрьме, «пидоров», «твёрдо ставших на путь исправления», или просто женщин-надзирательниц, для которых проблемы социального осквернения от биоинополого сидельца не существовало.
В камере Гека опущенных не было, и их обыскивали простые надзиралы. В кармане у Сторожа нашли спрятанные кусочек графита и клочок бумажки. Ему тотчас отмерили пять суток, оповестив об этом в полуоткрытую дверь, но милостиво разрешили домыться. Для Сторожа с Геком это не было неожиданностью, попрощались они заранее, и оба знали, что в конце карцерного срока Сторож откажется подниматься в их камеру. Довесят ему за это карцер или не довесят – зависело от доброй воли дежурного офицера или старшего унтера, его заменяющего. Но после довеска, если он имел место, сидельца обычно переводили в другую камеру, что и требовалось.
Малоун на очередной встрече выглядел подавленным и очень встревоженным: из Департамента внутренней контрразведки прямо к нему в контору пришли какие-то типы с «корочками» и от лица Службы велели ему заткнуться и не предпринимать ничего, порочащего профессиональную честь следственных и судебных органов, по одному из дел, ведомых Малоуном, а именно по делу Стивена Ларея. На попытку возмутиться ему продемонстрировали спектр возможных последствий и механизмы их реализации. Самый простой, но не единственный, – исключение из коллегии адвокатов, а там ещё аннулирование заграничной мультивизы, расторжение контрактов с арендодателями жилья и офиса, и… много ещё разных неприятностей обещают.
– Из названных тобою неприятностей не все можно замазать деньгами. Так я понимаю? – решил помочь ему вопросом ѓекатор.
– Увы, увы, как ни стыдно мне признаться в этом. А мы ведь клятву профессиональную произносили – вслух, во всеуслышанье… Знаете, как студенты-медики произносят клятву Гиппократа…
– Врачей я тоже разных видел, – криво улыбнулся Гек. – Знаешь, Малоун, может быть, я напрасно грозился стать твоим клиентом надолго… Да не-ет, ты не то подумал. Просто здесь мне очень горячо стало, не поладил с местными маршалами. Я-то планировал с твоей помощью в нужный момент обрести юридическую невинность… Да помолчи, ей-богу, я тебя не ругаю. А у старого – не спрашивал совета?
– Спрашивал. Говорит – кисленько, надо подумать. Время нужно, чтобы поискать ходы.
– И денег, небось?
– Это я невольно, господин Ларей, не в насмешку улыбнулся, нет-нет. Господин Кац специально оговорился, мол, насчёт денег – скажи, не тот случай, кастовая солидарность задета, вот. Он предусмотрел ваши… э, ваш вопрос о деньгах.
– Передашь – благодарю. Да, не люблю попусту мотать деньги, но в данном вопросе – я тоже лицо заинтересованное, а отсюда могу помочь только одним – деньгами. Понадобится – добавлю в широкоразумных пределах… Напрягись, Джозеф, здесь не шутят. И ещё. Ты мне, помнится, говорил, что сумеешь ко мне пробиться в качестве адвоката, даже в карцер. Сомневаюсь, но боюсь – придётся мне проверить твои способности в этом вопросе. И ещё. Есть одна мыслишка. В департаменте… забыл… ну, по зонным делам, есть чиновник, или был, ему сейчас лет шестьдесят, по фамилии Хантер. Он в чинах может быть сейчас. Хотя может и не быть – давно о нем не слышал. Если его найти и попросить о переводе на периферию, в зону, он обязательно приложит все силы, чтобы помочь, поскольку есть для него волшебное слово. Ищи его. Найдёшь – расскажу о дальнейшем. Почему я про Хантера говорю – его Кац должен помнить по процессу сорок девятого года на прииске Фартовом, когда полную зону «ацтеков» вырезали за ночь и Хантер участвовал в расследовании. Кацу тогда хорошо заплатили, «тяжело» – скажешь, не забудь, он поймёт – «тяжело» заплатили. Ему и тем, с кем он делился. Я на него рассчитываю. Но больше – на тебя. Все. Ступай, и – постарайся, Малоун, ты парень что надо…