Следствие зашло в тупик – один-единственный свидетель, да и тот ушибленный. Тем более что вину взял на себя (за два куба чаю и блок сигарет) помоечный пидор с нераспечатанными двадцатью годами срока. Администрация прекрасно понимала, что к чему, но все, что могла сделать для бедного священника, – отправить его в другую зону, где до него не дотянулись бы скуржавые.
– Скажи мне, святой отец, ты ведь сана лишён?
– Только рясы, сын мой. Один лишь Господь лишить меня может сана, за мои грехи в будущем и прошлом. – Отец Амелио стоял перед шконкой Гека, по-монашески сунув крест-накрест руки в рукава своей выцветшей до голубизны, но чистой робы.
– А как же ты узнаешь, если оное случится? Земные глашатаи воли Его для тебя, как я понимаю, не авторитет?
Отец Амелио поднял на Гека глаза, устремлённые до этого в бетонный пол.
– Извини, сын мой, я не совсем понял вопроса?
– Как ты узнаешь волю Всевышнего, не перепутав её с гордыней собственной либо наущеньем дьявольским?
– Я смиренный и недостойнейший раб Господа нашего, всеблагого и всемудрого, грешен я и неискусен в риторике, но глас Господа – не перепутаю, нет, не перепутаю…
Гека развлекла страстность и доверчивая твердолобость отца Амелио, он решил подшутить над ним.
– Ой ли? Не грех ли гордыни движет твои уста в подобной речи, святой отец?… Э-э! Моя очередь, святой отец, откроете варежку, когда я закончу. Итак, из твоих слов получается, что не нужен тебе посредник, толкователь и арбитр в твоих взаимоотношениях с Господом и волей Его?
– Именно так, сын мой, прости, что попытался перебить тебя. Не нужны мне посредники и толкователи воли Его.
– И Римский Папа в том числе? Согрешит ли он, утвердившись в ином, отличном от твоего мнении о воле Божьей?
– Почему он должен иметь иное мнение? Непогрешим Святой наш Отец, я написал ему о себе и жду ответа из Ватикана. Он поймёт мою правоту и даст прощение, и отпустит мне мои вольные и невольные прегрешения.
– Ну а как прочтёт и не согласится?
– Буду молиться Господу, чтобы просветил меня в воле Своей!
– Считай, что твои молитвы услышаны. Я тебя просвещу и все тебе открою. Можешь считать меня посланцем Господним, узри же чудо…
Отец Амелио твёрдо перекрестился раз, другой, наконец собрался с духом:
– Не кощунствуй сын мой, не богохульствуй, прошу тебя! Может быть, и велик авторитет твой в узилищах земных, но для Небес ты лишь червь в кучке зловонного праха. Я буду молиться за тебя, ибо душу твою искушает нечистый. – Отец Амелио вновь перекрестился, тихим шёпотом творя молитвы.
Гек сделал минутную паузу, чтобы не перебивать религиозный экстаз отца Амелио, а потом продолжил:
– Само собой, грешен я, святой отец. Так грешен, что подозреваю – отступился от меня Господь, да и Дьяволу теперь нечего волноваться и сторожить мою душу от всепрощающего Господа и его пронырливых ангелов, никто её не отобьёт и не украдёт. Всеми грехами одержим я, а в настоящую минуту больше всего обуревает меня жажда прелюбодеяния… Но увы, не согрешить – архангелы не выпускают… Так о чем я… Ага. Но сейчас речь идёт не обо мне. О тебе, святой отец. А я лишь озвучиваю волю Его и мнение Его по ряду вопросов. Почему бы и нет, собственно говоря? Для Господа нашего, с его запасами милосердия – почему бы и не избрать уста закоренелого грешника, чтобы?…
– Наущения нечистого – вот что тобою движет, сын мой. Опомнись и молись, молись изо всех сил, молись, и я встану молиться рядом, сын мой. Сатана не всемогущ!
– Но хитёр. Я говорю – Сатана хитёр. Помолчи, а то мы ходим вокруг да около и никак не сказать мне то, к чему я призван высшими силами… В прежнем твоём узилище Хрыч понуждал тебя отдать на заклание одного из двух человецев по выбору твоему. Так?
– Кто о…
– Ты отвечай чётко и желательно кратко, без богословских красот и рассуждений о свободе воли. Так было?
– Да.
– Ты отказался?
– Отказался. И никто никогда…
– Стоп. Будь добр, повтори вкратце, святой отец, что тебе предложили и от чего ты отказался. Может быть, я и в тенётах дьявольских, но, надеюсь, своим вопросом не склоняю тебя ко греху?
– Правда безгрешна, а мне скрывать нечего в жизни моей. Узник, по прозвищу Хрыч, дьяволово отродье, хотел, чтобы обрёк я живую душу на смерть. Я же отказался.