Он был гораздо тусклее, чем мать, как будто уже наполовину растворился на той стороне, глаза его оказались закрыты, или мне так показалось.
Присмотрелся. Это уже был не призрак, а всего лишь остаточный слепок души мальчишки, его крохотная часть.
— Сашенька спит, — торопливо пояснила Анна, — он почти ушёл. Я не даю ему… полностью, — в голосе Навьи прозвучала едва теплящаяся надежда, — Если я держу его тут, то он… он же живой, да?
Я выдохнул, чувствуя, как горлу начал подбираться комок.
Как объяснить матери, пусть и призрачной, что её ребёнок, так же, как и она, уже давно мёртв. Не поверит, будет стоять на своём до конца, бороться за псевдожизнь сына.
В эту минуту я понял, что Анна не просто привязана к фотографии. Она зацепилась за мёртвого ребёнка, удерживая его душу в Яви. Женщина оставалась здесь не из-за незавершённого дела, а потому — что пыталась спасти мальчика, хоть и не осознавала, что спасать уже некого.
— Анна, — произнёс спокойно, не пытаясь смягчить удар, хотя в душе творился полный переполох, — Твой сын мёртв, уже давно, то — что ты держишь здесь, пустая оболочка. Его дух давно ушёл туда, где ему положено быть.
Навья сжалась, как будто я её ударил.
— Не смей так говорить! — воскликнула она, — Ты ничего не знаешь! Ты не понимаешь! Сашенька жив!
— Анна, — мой голос прозвучал мягко, но в то же время твёрдо, — Ты можешь мне не верить, но твой малыш в другом месте, там — где ему хорошо и тепло, вот только… — я на минуту замолчал, — Немного грустно.
— Почему? — на автомате спросила призрачная женщина.
— Ему не хватает своей мамы. Саше не хватает тебя.
Навья залилась слезами.
— У-ууу! — разнесся по всему архиву протяжный стон, уверен, что его услышали и Куницын, и Сидоров.
Надеюсь, никто из них не ломанётся сюда и не спугнёт призрака.
Если поначалу я собирался развеять дух, который здесь обитал и наводил страх на сотрудников ОАР, то теперь, просто хотел помочь несчастной женщине обрести покой.
Навья замолчала, так же резко, как до этого взвыла.
На секунду в архиве стало так тихо, что я услышал, как скрипнула за моей спиной доска пола от осторожных шагов.
Не повернулся, не видел смысла, и так сейчас узнаю, кто именно из двух сотрудников ОАР, находящихся в архиве, набрался смелости и пришел в дальнюю секцию.
Скорее всего, это не Сидоров.
Я угадал, ровно через минуту за спиной послышался тихий голос:
— Алексей? — несмело окликнул меня Куницын. — Что у вас тут происходит?
Артём Павлович стоял на границе яркого света переходящего в тусклый. Плечи мужчины были напряжены, руки сжаты в кулаки. В его взгляде не было страха, скорее опасение и беспокойство, но беспокоился он не за себя и не за меня.
— Проходи, чего встал, — произнёс я, — Знакомься, это Анна Бокарева, Навья, которая тянет из тебя жизненную энергию.
Куницын вытаращил глаза, оглядываясь по сторонам и пытаясь разглядеть призрачный силуэт, но не смог этого сделать.
Сотрудник Отдела аномальных Расследований развёл руками и глянул на меня с растерянным выражением лица.
— Я знаю, что Анна здесь, но не вижу, просто чувствую.
— Чувствуешь?
— Да. Ощущаю её боль, тоску, безысходность. Это как… словно тебя опустили под воду, ты пытаешься выплыть, но не можешь. Нет возможности сделать глоток воздуха, словно тебя тянет всё глубже и глубже.
— Даже так, — протянул я задумчиво.
— Просто у меня очень высокая степень эмпатии, но не по отношению к людям.
— О-как, интересно, но ты не ведьмак.
— Не в полном смысле этого слова.
Ещё раз присмотрелся к Куницину. Действительно, мужчина ведьмаком не являлся, но что-то в нём имелось, то — что отличало его от обычного человека и эмпатия здесь была не при чём.
Ладно, с этим разберусь позднее.
— М-да, хреново с такой-то чувствительностью. Почему не дистанцируешься? Зачем в архиве целыми днями пропадаешь?
— Так жалко её. Я уже давно выяснил, что за призрак у нас завёлся. Может, моё присутствие облегчит Анне страдания. Вдвоем ведь не так тоскливо.
— А то — что она у тебя энергию тянет, это так… ерунда? Артем Павлович, ты себя в зеркало видел? Краше в гроб кладут.
— Я не тяну, — тихо всхлипнув, возразила Навья, — Он сам делится, чтобы я могла, — она запнулась, — чтобы мы могли быть вместе с сыном.
— Я добровольно, — упрямо поджал губы Куницин, — Должен же кто-то ей помочь.
— Помог, — проворчал я, — Ещё полгода и хладный труп.