Но это я так, ворчу из соображений чистого раздражения.
Через какое-то время я ощутил, что начал уставать, ведь аспект жизни больше не поддерживал мышцы, а организм, пусть и молодой, не был в достаточной степени развит для таких подвигов.
Когда я понял, что моей выносливости хватит от силы на три или четыре атаки противника, то резко остановился и прикрыл глаза.
Песок под ногами вздрогнул от вражеской магии, но колья не показались.
Ещё одно усилие воли, и я с силой, с размаха, врезал ладонью по песку так, что рука онемела.
Мир слегка вздрогнул, а перед глазами заплясали весёлые предобморочное огоньки. Если мой оппонент спрятался внизу, то нужно его оттуда достать. А так как я понятие не имею, где именно он находится, пришлось ударить рассеянной волной.
Несколько секунд ничего не происходило, а потом земля внезапно задрожала и исторгла из себя геоманта.
Время будто замедлило свой бег, и я увидел, как глаза Власова удивлённо расширились, но при этом его губы шевелились, и это явно были не матерные слова. Ладони медленно, но уверенно начали движение друг к другу. И всё это в полёте, практически сразу после полученного ошеломительного удара! Настоящий монстр!
Несмотря на это, я успел первым. Мысленно толкнул мир перед собой, и геоманта сдуло с хлопком уничтоженной личной защиты.
Власов улетел настолько далеко, что я потерял его из вида.
После этого над стадионом повисла вязкая тишина.
— Власов Бронислав Брониславович покинул арену, победил Волкодав Алексей Николаевич!
После чего трибуны взорвались восторгом и овациями! Люди бесновались и выкрикивали нечто вроде:
— Молодец!
— Вот это бой!
— Супер!
— Я хочу от тебя ребёнка!
И так далее…
Стоп! Что? Ребёнка? Я что, рок-звезда, что ли? Ну, приятно, конечно, но не слишком ли? Хотя, если учесть, как тут лелеют культ силы, заиметь отпрыска от простолюдина, который побеждает сильнейших молодых бояр, конечно, почётно и желанно.
Купаясь в исходящей от зала энергии, я, улыбаясь, несколько секунд махал людям, после чего направился на выход, размышляя о том, что триумф — это прекрасно, особенно когда он является следствием или доказательством твоей силы.
Когда я оказался в небольшом коридорчике, меня ожидал настоящий рыжик, с внушительным бюстом и горящими праведным гневом красивыми глазками.
— Ну, здравствуй, Волкодав!
Великая Мать, как все её прозвали, на предельной скорости мчалась по горной тропе. На деле же, это был просто путь по валунам, через овраги, вдоль обрывов и осыпающихся отвесных скал, который под силу только барсам, да горным козлам.
Ну и ей, бывшей, самой обыкновенной беременной волчице. Она до сих пор помнила тот ужас перед двуногой самкой — бледнолицей, с длинной шерстью, что росла только на голове.
Великая Мать никогда не забудет, как обжигающе-ледяные пальцы касались её, проникая в самую суть, туда, где находилось самое ценное — её щенки.
Она тогда неизвестно как преодолела страх и со всей силы укусила руку ужасающей самки, ощутив вкус не солоновато-сладкой крови, что текла по венам самки, а нечто неописуемо отвратительное.
Она тогда закашлялась и уже готова была принять окончательную смерть, но случилось странное.
Двуногая произнесла:
— У этой есть характер, её щенки станут первыми в роду.
Много позже, когда Великая мать изучила язык двуногих, она поняла смысл сказанного и то, с каким равнодушием это было произнесено.
С тех пор много воды утекло. Не раз и не два Великая мать вспоминала тот океан боли, который причинила ей та двуногая.
Она заживо горела, гнила, её мучили голодом и не давали воды. Особенно яркое воспоминание о тех жутких пытках впечаталось в ещё слабый и примитивный животный разум, было о стрижке налысо.
Мара, как позже выяснила Великая мать, имела богатую фантазию садистки, а потому однажды пришла в её камеру и подожгла её, при этом, как и всегда, делала что-то такое, что не позволяло Великой Матери уйти за грань бытия.
Великая мать ревела и стонала, рычала и кидалась на двуногую, но всё это было бесполезно.
Огонь догорел, оставив после себя чуть дышащее безвольное тело беременной волчицы, без единого волоска. Лишь черная корка сплошного ожога, вот и всё что осталось от некогда серой и пушистой блестящей здоровой шкуры. А потом, в той небольшой тёмной и сырой камере резко похолодало. Да так, что спустя какое-то время Великая Мать перестала чувствовать сначала лапы и хвост, а затем и остальное тело.