Ванька приматывал матери к коленям капустный лист, растирал настойкой лопуха на спирту, и даже ставил компрессы из желчи. Вставать она начала уже через неделю, но ходила теперь так, будто тапки у нее были чугунные.
Улыбнулся. Нет, не получилось. Поняла.
– Че ты, Ванюш?
Ванька потер пальцем порез на старой клеенке и признался:
– Мы это… Хорька грохнули…
Она ахнула, вскочила, чуть не перевернув стул. Лицо ее в одно мгновение подтянулось, напряглось, и она стала похожа не на его вечно сонную маму, а на героя – стахановца с советского плаката.
– Мучили? – спросила она жестко.
Ванька не сразу ее услышал, он удивленно следил за изменениями ее лица.
– Мучили? – повторила она – Вы его мучили?
Ванька не понимал, что она хочет от него сейчас услышать. Расписывать собственной матери, какой ты жестокий мокрушник было немыслимо, но по тону казалось, что именно этого она от него и ждет.
– Ну так… Не сильно…
– Меня позвать надо было, раз сами не могли! – глухо проговорила мама, – Он бы у меня землю с червями жрал и кишки свои по асфальту собирал! Поломанными пальцами! Гнида поганая! Да я б ему своими руками каждую косточку пополам переломила!
Так ругались отличники в началке, чтобы и грозно, но при этом не матом. Ваньке почему-то стало очень стыдно за маму, но она не заметила – ее потряхивало от клокотавшей внутри злобы.
– Мамань, ты чего, а? Мам…
Она посмотрела на него, хотела что-то сказать, но, взвизгнув, зашлась рыданиями. Ванька вскочил, сгреб ее в охапку и прижал к себе:
– Мамань, ну не плачь, мам… Все уже, порешили его. Нету больше гниды этой… Мам, ну…
Она высвободилась и, шаркая тапками, убрела к себе. Ванька хотел войти к ней, позвать пить чай с вареньем, но она уже достала и разложила на койке братишкины грамоты. Перебирала, бубнила под нос про чемпиона и лауреата, грозила кулаком невидимому Хорьку. Теперь это надолго.
Ванька тоже любил братишку, ему нравилось защищать его, решать его проблемы. Хотя какие там были проблемы? В детском саду девка какая-то суп на него пролила, поц карандаш зажилил, сдачу посеял – смешно даже, но для братишки все это было трагедией, а Ванька, взрослый и умный, разруливал это в два счета. Потом братишка сботанился, начал побеждать в олимпиадах и конкурсах, куда Ваньке приходилось его возить.
Мама наглаживала рубашку и Ваньке, начищала и ему туфли, и они шли на трамвайную остановку. Ванька старался ступать аккуратно, чтобы пыль не прилипала к туфлям, но ремень жал, воротник душил, а братишка шел вперед, не оглядываясь, и болтал про задания. Ваньке все это было до фонаря, как если бы братишка щебетал ему на птичьем – за годы в школе он научился только незаметно списывать и прессовать ботанов, чтобы они ему списывать давали.
Они приезжали в какую-нибудь школу или ДК, брат шел решать, а Ванька – на охоту. Он несколько часов слонялся по коридору, а вместе с ним ждали пожилые женщины. Они дружелюбно поглядывали на Ваньку. Ванька любил сначала хорошенько рассмотреть всех, понять, кто из них учительница, сопровождающая ученика, а кто мамаша или бабуля. Нужно было выбрать самую добрую бабулю с сумкой потяжелее, встать рядом и минут через двадцать начать вздыхать. Бабуля сначала предложит присесть, потом поболтает немного, а потом, попривыкнув, критически осмотрит тощего Ваньку и покачает головой:
– А ты чего, тормозок не взял?
– Нечего брать было… Голяк дома, – вздохнет Ванька, и бабуля тут же, всплеснув руками, начнет вынимать из сумки пирожки или бутерброды.
Как-то на олимпиаде Ваньке очень повезло – он съел бутерброд с соленой красной рыбой и три шоколадных конфеты.
После этого можно было идти курить. Бабули ворчали, но все уже было съедено, потому Ванька ничем не рисковал. Болтаться по чужим районам в таком ботанском прикиде было небезопасно, поэтому обычно Ванька выбирал лавку неподалеку от школы. Чтобы одновременно палить крыльцо, и самому не палиться.
Братишка выходил задумчивым, будто все еще был там, в заданиях, шел молча, иногда резко останавливался, и спрашивал у Ваньки:
– А может, там так надо было написать, а? По-моему, я ошибся…
– Че, вернемся? – волновался Ванька.
– Не, уже не дадут переправить, – вздыхал братишка и становился еще задумчивее.