– Как?
– Как в мультике, – улыбнулся Ванька.
На окне висели розовые занавески в мелкий цветочек, подшитые кружевными оборками, на полочках – одинаковые баночки с крупами и макаронами – одна к одной, под ними – накрахмаленные салфеточки. На столе – кружевная скатерть в тон занавескам и крохотная хрустальная вазочка с конфетами.
Даша поставила перед ним чашечку с блюдцем. Он улыбнулся.
– Чего?
– Бабуля моя чай с блюдечка пила. Мы с мамкой недавно это вспоминали, я мамке решил на днюху сервиз подогнать. Пусть тоже… С блюдечка…
– Может, лучше водки?
– Давай.
Она убрала чашку и поставила перед ним стопку. Себе поставила тоже. Достала из холодильника початую бутылку и крупную масленку с крышкой. В масленке оказались крошечные бутерброды на специальных вилочках.
Ванька восхищенно посмотрел на нее:
– Ну ты блин ваще! Как в ресторане! Такое жрать жалко.
– Тебя звать-то как?
– Иван, – ответил он серьезно, – Ну Ванька, в смысле. Рыжий. А тебя?
– Даша. Хорек Мордашей звал. Помянем, – она выпила.
Ванька вертел стопку в руках. Посмотрел на бутерброды, но ни пить, ни закусывать не стал. Сказал, набрав воздуха:
– Ты прости нас, но… Мы же его за дело, спускать такое нельзя… – Он замолчал и повертел стопку в руках, поставил подальше от края, – Он же детям толкал… Он же брата моего… Такой пацаненок был! Умный, капец! Он мамке моей говорил: «Погоди, мамка, школу кончу, институт, задипломируюсь и будешь ты у меня»…
Рыжий осекся и замолчал. Даша плакала, но не всхлипывая, а так, беззвучно роняя слезы прямо на скатерть. Ванька потянулся через стол и погладил по голове. Она не убрала его руки. Тогда Ванька встал, подошел вплотную и обнял. Даша уткнулась ему в живот и зарыдала. Ванька присел перед ней и проговорил тихо:
– Ну не плачь. Говно он был, а не человек, и нечего из-за него… Хоть и любовь там…
Она вдруг отстранилась, вытерла слезы:
– Да не любила я его! Он же… тьфу! – Она поморщилась.
– А чего тогда?
– Да я же всю жизнь… Как подстилка малолетняя, от одного к другому… Замужем была, так он сел – подельника зарезал, я к другому – а тот пьяница оказался, бил меня, а потом вообще наркоман, полдома повытащил, и я уже на Хорька согласная была, а он же… Он же мерзкий… И того нет! А теперь я уже старая! И ни шиша у меня нет, ни мужика, ни ребеночка… А я красиво хотела… Хоть один разочек, самый маленький, чтоб красиво… Я же в Большой театр мечтала, хоть одним глазочком, хоть уборщицей бы туда… Ну чем я виновата? Ну за что меня так, а?
Ванька Рыжий крепко прижал ее к себе:
– Ну чего ты? Ну? Разнюнилась! Ну такая вот у нас житуха. Ты молодая еще. И красивая, вон какая красивая, ну?
– Красивая, ага, ври больше…
Рыжий вскочил:
– А знаешь что? – Он заметался, соображая, что бы ему сделать, сообразил, побежал к выходу, но вернулся, хлопнул водки из горла, – Ща! Ща, погодь, все будет!
Он выскочил вон. Даша в недоумении встала, постояла, соображая, что теперь делать, и принялась убирать со стола. Стопочки сполоснула и аккуратно поставила на полочку, бутылку в холодильник…
Он влетел с выломанной веткой от куста желтых роз, протянул ей. Даша посмотрела на его довольное лицо, на оцарапанную шипами руку, на эту кривую ветку и усмехнулась. Он побежал в комнату, заметался там:
– Музыка, музыка у тебя есть?
Она вошла с вазой, в которой стояла ветка, и поставила ее на телевизор:
– Зачем?
– Во дура! Танцевать будем!
Она кивнула ему на кассетный магнитофон, стоявший в углу.
– Херасе, древний какой!
Из магнитофона, будто подтверждая его слова, раздалось:
– Владимирский централ, ветер северный…
Рыжий выдернул кассету, перевернул ее и включил снова:
– Мурка, ты мой котеночек…
– Нет, так не пойдет. Ты ищи благородную, а я ща, я – пять сек, – он выскочил вон.
Даша погладила пальцем бутон желтой розы и присела перед магнитофоном. Цветы ей иногда дарил муж, но сейчас казалось, что это было в какой-то даже не прошлой, а позапрошлой жизни, вспоминать о которой не хотелось. В праздники муж приходил поддатым, долго не мог кончить, злился и прижимал Дашу так, что на теле оставались синяки. Он вообще был довольно грубым и неумелым, но его Даша любила сильнее, чем всех последующих. И не потому, что он был каким-то особенным, просто он был первым, и потому с ним она ни в чем не сомневалась. Она чувствовала, что это по-настоящему, что все правильно и хорошо, даже если плохо. Вот она выросла, вышла замуж, у них родятся дети, потом появятся внуки. Но все пошло неправильно, он сел, оказался не тем и не навсегда, и теперь сомнения терзали постоянно – а этот навсегда? Это – тот? Она присматривалась и замечала запах изо рта, грубость, носки, немытую посуду, и все это будто бы жило вместе с ними, влезало в ее мечту и разлагалось там. Прекрасная семья, с детьми и внуками, с носками, матом и запахом изо рта.