Карина, наконец, вытерла слезы, поспешно оделась и вышла, о чем-то переговорив с Кугой. Кажется, они смеялись. Да, они все над ним смеялись. Похохотали. Весело же, ну. Вся злость и боль будто бы собрались в одного Кугу и его веселое: «Вот и славно». Инвалид. Припадочный. Вот и славно. Бабу трахнуть не может. Вот и славно. Опозорился на весь район? Вот и славно. Бросила любовь всей жизни – и это славно.
Матвей, шатаясь, вошел на кухню. Куга улыбнулся и полез в холодильник, чтобы налить ему колы:
– Очухался немножко?
Матвею на секунду показалось, что он накрутил, что не мог Куга, его старинный друг, смеяться над ним, и пацаны не могли, и Карина – она же правда плакала, но Куга протянул ему стакан и добавил:
– Вот и славно.
Матвей почувствовал, что это – последняя капля. Последнее «славно». Он схватил со стола бутылку, хлопнул ее о край, как в кино. Она разлетелась, обдав ледяными брызгами. И было неясно – это холодная водка или мелкие стекла, впившиеся в руку. Он двинулся на Кугу, выбросил розочку вперед, стараясь попасть в живот, обтянутый белой майкой, но Куга резко оттолкнул его за лицо, Матвея мотнуло влево, он шарахнулся головой о холодильник и упал назад. Ждал припадка, но припадка не было. Все почернело, воздух отяжелел и начал давить. Стало душно, но дышать было лениво, и трудно. И Матвей умер.
С самого утра Юра маялся. Хотелось, как после отпускных взять жену, сына и пойти в торговый центр. И покупать там. Не просто игрушки, какие сын попросит, но и жене что-нибудь воздушное. И себе. Джинсы синие можно было бы. Если бы да кабы.
И обязательно встретить соседа или сослуживца. Дать жене карту у того на глазах:
– Вы походите пока, ага. Ему тоже чего-нибудь купи, – и соседу, – Пойдем по пивку?
И знать, что не пойдет. Потому что жена у него мегера и смотрит недовольно. А потом в кино и до дома на такси.
Торговые центры Юру завораживали. Здесь он переставал чувствовать себя ничтожным клерком в небольшой конторке, с ипотечной однушкой, усталой женой и мелким. Здесь всегда было светло, торжественно, шумно. А главное, лица у людей были такие довольные, будто они на праздник пришли, а не за покупками. Офисное здание, в котором работал Юра, вроде бы тоже светлое и шумное, но свет там какой-то синий и шум нерадостный, без вкрапления детских визгов и смеха…
Но денег пока не было. И единственное, куда можно было сегодня пойти – на детскую площадку, с сыном.
Сына Юра любил. Иногда уставал от него конечно и покрикивал, но с годами сын становился взрослее и вел себя все лучше и лучше.
От свежего воздуха накатывающая скука немного развеялась, но все равно хотелось чего-то особенного – в торговый центр, секса или выпить. Можно было сгонять в стекляшку за пивком, но сын так увлеченно лепил свои куличики, что отрывать его, объяснять, что они на 5 минут, а на кассе сын начнет просить шоколадку… Стало лень. Незаметно для себя Юра тоже подобрал веточку и принялся вслед за сыном ковырять песок, чертить на нем всякую белиберду, но не в самой песочнице, а рядом. Это и вправду оказалось интересно и сильно успокаивало. Юра прорыл в земле квадрат, похожий на крепостной ров и, вскинув взгляд, заметил в кустах что-то кожаное. Он потянулся и ткнул в это веточкой. Кошелек. Черный кошелек из кожзама – проездной, пара скидочных карт из стекляшки и супермаркета, и… Двадцать тысяч рублей новенькими купюрами. Будто бы кто-то вынул из банкомата новенькие, уложил аккуратно и подбросил Юре.
– Спасибо, господи! – хохотнул Юра и оглянулся – сын бубнил себе под нос и ничего не заметил. Юра вытер кошелек о штанину – мало ли, чтобы отпечатков не было, и закинул обратно в кусты.
– Пошли, конфет купим, – улыбнулся он сыну.
Тот посмотрел на свои постройки, посомневался, но все же пошел.
Дома Юра хотел обрадовать жену своей находкой, позвать в торговый центр, но она фыркнула, когда он вошел:
– Ты пил что ли?
Юра передумал идти. И по деньги говорить тоже передумал. Пусть будет у него в кои-то веки его собственная сумма на карманные расходы. А то даже с мужиками лишний раз не посидеть.
На следующий день Юра на работу не пошел. Пошел в торговый центр. Отгулов у него было накоплено прилично на случай болезни мелкого, и в отпуск он в этом году не ходил.
Чувство было странное – будто бы он снова в школе и прогуливает. И если его поймают, то придется объясняться – не маме, конечно, но жена точно не поймет. От этого холодило внутри и появлялось давно забытое чувство опасности, которого не было уже много лет, и слабый намек на него возник вчера, когда он стирал отпечатки с кошелька.