Невысокая светловолосая девушка в повседневном сарафане отличалась от других дворовых девок тем, что на ее шее висело штук пять различных бус, а два пальца на левой руке украшали перстни. Набросив на голову цветной плат, она тихо пробежала клети малой дружины, которая день и ночь сторожила княжьи хоромы. Сумерки опустились на город. В конюшнях возились и переругивались конюхи, пригнавшие коней с лугов и водопоя.
Девушка миновала амбары и тихо взбежала по «черной» лестнице на второй этаж. Две девушки «черной» половины охнули и отскочили с дороги, шлепая босыми ногами по выскобленным полам. В гриднице громко захохотали мужские голоса, и кто-то гулко ударил кулаком по крышке дубового стола. Отроки, составлявшие личную охрану князя, опять затеяли какое-то баловство. От безделья всё, с неудовольствием подумала девушка. Жеребцы стоялые!
На третьем этаже было темно, но легкие каблучки уверенно простучали по переходам и остановились возле широкой низкой двери в резном обрамлении. Девушка коротко постучала в дверь и прислушалась.
– Кто там? – послышался женский голос. – Ты, Синеока?
– Я, княжна, я это!
Отодвинулась задвижка, и коридор осветился светом десятка свечей. В девичьей горнице было просторно, хорошо пахло собранными травами, воском и ароматическими маслами, что привозили купцы из далеких стран. Были такие, которыми натирались после мытья по чистому телу, были такие, что надо было поджигать в плошке, чтобы воздух делался дурманящим, голову кружащим. Такими маслами можно было парню голову вскружить, хмель на пиру усилить, а можно было и в сырую землю…
– Что ж тебя, подруженька моя, так долго не было? – ласково спросила княжна, пропуская девушку в помещение. – Томно мне, тревожно, сердечко из груди рвется, а слова доброго некому сказать. Ты – моя единственная подруженька, ты с детства со мной, ты как четвертая сестра мне.
– О тебе, Аннушка, я и думала, – обняла девушка княжну за плечи и всхлипнула. – О тебе слезоньки свои лила. Я ведь его видела!
– Кого? – отпрянула княжна, и руки ее непроизвольно прижались к груди, как будто пытались удержать рвущееся оттуда сердце.
– Сама знаешь! – перешла Синеока на громкий шепот. – Сотника Путислава.
– Ой, не надо! – таким же громким шепотом ответила Анна, охнула и закрыла лицо рукой. – Ради спасителя нашего Христа…
– Так любит же он тебя, любит, лебедушка ты моя.
– Знаю, – опустив руку, твердо ответила Анна. Она отошла к окну и посмотрела во тьму, где виднелись лишь редкие огни факелов в городе да костры дружинников во дворе. – Все знаю, Синеока, потому и мочи нет. Но я должна быть сильной, ведь я – Анна Ярославна! Как в грамоте от короля французского было сказано? Анна Киевская!
– Так что же? – упала перед княжной на колени Синеока, схватила ее руку, прижалась к ней лицом и заговорила жарким шепотом, как в горячке. – Что ж с того, что короли? И короли, и князья, и василевсы ромейские и жены их – все полюбовников и полюбовниц имели. Так в чем же грех, коли они Богом помазанные…
– Не говори так! – строго приказала Анна и выдернула свою руку. – Нам княжение от Бога дано, Богом и судимо, а не людьми! Это мой путь, это долг мой перед отцом, перед Русью. Кровными узами связать монархов по всему миру, иные отношения установить, торговлю и взаимовыручку.
– Прости меня, княжна, прости глупую. О счастье твоем думала, только об этом и думала. Любишь ведь Путислава, знаю, что любишь. Упроси батюшку, он Путислава с тобой отпустит. Охрана тебе будет и в пути, и на чужой земле. Вот и ладно будет. Ведь ты его любишь!
– Люблю, – призналась Анна, стиснув кулачки, – но постыдных дел не допущу. Мне себя для короля французского беречь надо, мне его дитя в себе, чистой и непорочной, вынашивать. А та земля мне не чужая, она мне родной должна стать, а иначе и не ехать.
Посольство входило в Киев через Красные ворота. Мастеровой люд побросал свои клети и высыпал на улицу, детвора сновала между ногами и показывала пальцами на худого, горбоносого старика, ехавшего впереди процессии на муле. Впалые щеки, выбритые до синевы, только увеличивали впечатление о его худобе и аскетичности. Глубокие морщины вокруг плотно сжатого рта делали лицо надменным, чужим.