Глава первая
Пламя разгоралось. Облизывало стены, заглатывало балки и кровли, растекалось по земле горячей рекой. Воздух на улицах звенел от жара, и в этом беспощадном звоне тонули крики. Огонь не выбирал. Он сжирал и кривой домишко, всем миром поставленный, и каменные палаты с резными ставнями; барский сундук и убогий узел. Стихии было плевать на то, уничтожает ли она своей яростью единственное нажитое непосильным трудом жильё или лишь малую толику чьих-то богатств: всё становилось одинаковым углём. В небо рвались клубы дыма, тёмной полосой разделяя его пополам. Позже об этом будут говорить как о дурном знамении, сулившем стране очередной раскол, а пока десятки ног стремились сбежать из этой ловушки.
Люди тащили в руках то немногое, что спросонья успели схватить, прикрикивали на детей и родных, чтобы поторапливались и были осторожнее. Кто-то толкал соседей по улице, кто-то, наоборот, стремился помочь споткнувшимся на брусчатке. Ещё больший хаос создавали животные, сбежавшие из дворов: они пугались шума и запаха гари, путались под ногами. Но больше всех бесновались птицы: кричали, покидая родные места, оповещая о происшествии ближайшие земли.
Слабый рассветный свет на мгновение обозначил контуры последних уцелевших крыш — и был стёрт с неба наступающим дымом.
Столица сгорала, чтобы родиться вновь. Умирала, ведь только праведным огнём можно было вывести из неё всю эту грязь.
***
Лето выдалось знойным: Бирша лишь на пару вёрст увёл коня от родных стен, а тот уже покрылся мыльной пеной, но сейчас юноше было плевать. Эмоции били через край, а выплеснуть раздражение дома не получалось — оставался один метод: скачки. Мимо проносились деревья и кусты. Из-под копыт разгорячённого жеребца вылетали комья земли с растерзанными полевыми цветами. Юноша обходил стороной торговые тракты и, свернув в поля, бешеным галопом гнал коня к лесу.
— Давай, давай, ну же! — Обычно он себе такого не позволял, но сейчас набранной скорости было мало. Ещё быстрей, ещё, ещё! Из кустов взметнулась испуганная птица. Жеребец вздрогнул, но с маршрута не свернул. Под громкий свист своего ездока он перепрыгнул через овраг. Ещё через несколько сажен Бирша резко натянул поводья вправо. Конь затормозил, недовольно всхрапнув, резко развернулся на месте и рывком понёсся в сторону. Ещё один прыжок — через поваленное дерево — и раскалённое солнце осталось сзади, не в силах пробиться сквозь густую сень листвы. По телу юноши разлилась долгожданная прохлада: наконец они в лесу.
С галопа жеребец перешёл на тяжёлую рысь. Копыта глухо и мерно уходили в землю, оставляя за собой дорожку из неровных следов. Ноздри раздувались, ловили новые запахи. Уши вздрагивали, внимали каждому шороху. Здесь, в чаще, жизнь кипела иначе — зверьё было куда смелее, чем в открытых полях.
Не прошло и десяти минут, как отчий дом скрылся из виду — теперь его не разглядеть, даже всмотревшись. Бирша выдохнул, наклонился вперёд и похлопал коня по потной шее. Раздражение наконец отступило.
Конь, уловив перемену, сначала неохотно сбавил ход, а потом и вовсе перешёл на шаг, вытянул шею и выдернул поводья из ослабевших рук. Бирша и не сопротивлялся: места здесь были знакомые, и бдительность казалась излишней.
Тишина.
Шуршала, танцуя под ветром, листва. На землю пробивались редкие солнечные лучи, а растрёпанные каштановые волосы щекотали щёки. Лёгкий бриз приносил запах воды, со всех сторон звенел птичий щебет. Из памяти ещё не выцвели образы безжизненной, невыносимо долгой зимы, и оттого находиться здесь, в самый разгар лета, было вдвойне приятно. После зимы, что душила всё живое, каждый лучик солнца казался даром, ниспосланным богами, а сам лес ощущался раем.
Внутренние ощущения подсказывали, что с момента побега минуло около часа. Его, наверное, уже хватились. Но это был не первый раз: после ругани с отцом искать мальчишку в окрестностях поместья считали бессмысленным. Своих людей Бьярке посылал по следу лишь однажды — когда его старшему сыну было лет десять. Теперь же это стало чем-то вроде необходимого на неделе светского мероприятия: мальчишка пытался доказать свою правоту, обламывал щенячьи клыки о толстую шкуру своего отца и скрывался до вечера. За «щенка» не беспокоились: раз уж он так яростно кусался дома, то во внешнем мире его никто обидеть не в состоянии. К ужину семейство остывало, и в зале воцарялась гробовая тишина — иллюзия мира и недолгие мгновения перемирия.
Но сейчас... Сейчас только полдень. Биршу никто не найдёт, да и искать не будет. Никаких указаний, советов, тренировок. Нет этих глаз — оценивающих, жгущих льдом. Отцовских глаз. Тех, что всё чаще глядели в зеркалах. Наследник Габеледжи неотвратимо становился всё больше похож на строгого родителя, вопреки всем попыткам остаться собой. К чёрту. Он заслужил немного спокойствия. Не сдержавшись, юноша позволил улыбке тронуть свои губы. Он отпустил поводья, откинулся в седле, позволяя усталым мышцам наконец обрести покой, и распустил волосы, высвободив их из небрежного пучка на затылке. Его ждало любимое озеро и долгие, ничем не омрачённые часы наедине с книгами. Разве мог быть день более совершенным?