На этот раз неприятной новостью для Бирши стали сплетни. Конечно, для многих главным мотивом присутствия здесь была военная карьера: защита рубежей в последнее время превратилась в прибыльный промысел. Соседей раздражало процветание страны, а слухи о драконьем вооружении и вовсе повергли правителей в ярость. Где это видано, чтобы этих тварей приручали? На них и управы нет: стрелы не долетают, на коне не ускачешь, в горах не укроешься. Прямых столкновений пока избегали, но на границах запахло порохом. Также многие видели в подобных мероприятиях лишь удобную площадку для политических игр. Под маской светского общения здесь плелись интриги, за бокалом вина заключались негласные союзы, а в тени колонн за щедрое вознаграждение передавались компрометирующие свитки. Приём был лишь изящным фасадом, за которым решались настоящие дела — всегда выгодные. Бирша научился многое пропускать мимо ушей и на сомнительные беседы смотреть сквозь пальцы. Войдя в светское общество ещё ребёнком, он поначалу вяз в этих разборках поневоле, но со временем выработал инстинкт: теперь обрывки чужих разговоров просто оседали где-то на окраине сознания, как пыль. Пригодятся — всплывут сами. Нет? Не стоит забивать ими голову.
Но были и такие сплетни, что проходили сквозь все фильтры и задевали самое больное — его юношеское самолюбие.
За дружеской партией в шахматы ненароком выяснилось, что старый знакомый, немногим старше его самого, едва попав на службу, стал лейтенантом. И пусть формально тот был весомо взрослее — рубеж восемнадцати лет преодолел, — для Бирши он оставался тем самым мальчишкой со смешной родинкой у глаза, на одном из мероприятий чудом не снёсший любимую вазу матушки. Видеть, как такой «мальчишка» обгоняет его на жизненных виражах, было невыносимо.
Мальчишка фыркнул, услышав новость, и непокорная прядь выбилась из хвоста. Его оппонент за шахматной доской, однако, не умолкал и взахлёб рассказывал, как он и другие сыновья генералов имеют право присутствовать на важных советах и даже вставлять свои ремарки относительно планов отцов. Разумеется, речь снова шла о юношах постарше. Они умалчивали, что свои претензии высказывали робко и с глазу на глаз с родителем. Но факт оставался фактом: Бьярке не то что не звал сына на заседания — он приказывал слугам гнать его прочь от своего кабинета.
Бирша раздражённо делает очередной ход: со стуком опускает фигуру, жертвует ферзём. Противник, ослеплённый лёгкой добычей, тут же ведётся на уловку. Следует ещё несколько рассеянных ходов, за которыми Габеледжи уже не следит: вспыхнувшее в груди чувство несправедливости выполнило ловкий выпад и кольнуло точно в сердце.
Дружеская партия закончилась досрочно. Бирша не видел смысла больше ходить вокруг да около и продолжать эту нелепую партию. Ещё пара перемещений — и у чёрных не остаётся спасительных ходов. Шах и мат. Соперник, опешив, не успевает осознать поражение, но Бирша уже отодвигает стул и встаёт.
Нарушенный ритуал повис в воздухе тяжёлым, оскорбительным молчанием. Это было верхом бестактности. Положено было дождаться финальной реплики, обменяться церемонным рукопожатием, излить дежурные комплименты, но все ожидания разбились вдребезги об его внезапный уход. В Бирше, как с горечью отмечал Бьярке, кипение крови всегда побеждало голос рассудка. Он уже видел, как занесённая рука швыряет деревянного короля прямо в холёное лицо наследника дома Фальх. Глупая детская перепалка и возможная драка, последствия которой не смыла бы никакая, даже самая искусная, дипломатия отца. И тогда — конец всему. Конец редким проблескам отцовской благосклонности, тем самым похвалам, что выражались лишь коротким кивком. Биршу больше не выпустили бы в свет. Сознание услужливо рисовало самые ужасные способы заточения и пребывания в комнате до глубокой старости — вплоть до седых волос . Так что... Нарушение правил этикета о которых, возможно, наследник дома Фальх и не пожалуется, казалось наименее ужасающим вариантом развития событий.
— Прошу прощения. Меня ждут.
Фраза, брошенная через плечо, даже без взгляда в сторону собеседника. Бедняга теряется и лепечет что-то несвязное. Если бы перед Габеледжи был кто-то старше, это было бы всё равно что пытаться затушить пожар в сеновале жалкой ложкой воды. Но даже такая нелепая попытка улучшить положение казалась ему лучше, чем бездействие. Отец был прав в своём вечном недовольстве: ярость в Бирше всегда брала верх над дисциплиной: к несчастью его характера, дар прозевать добрый знак и воспламениться с пустого места отравлял ему жизнь и отключал здравый смысл: несмотря на победу на доске, ему хотелось позорно ретироваться, слишком остро ощутив на собственной шкуре поражение в войне совсем иного толка.