Посмотрев в указанном направлении в мощный бинокль, Фолькманн разглядел небольшой деревянный домик. Перед ним стояли двое. Справа от домика виднелись невысокие металлические ворота наподобие шлагбаума, выкрашенные в серый цвет. Двое мужчин, стоявших перед домиком, были в гражданском, но у каждого на груди висела винтовка «Хеклер и Кох». Один из мужчин курил. За шлагбаумом Фолькманн увидел узкую дорогу, ведущую вверх.
Наверху, за деревьями, Фолькманну и Мольке удалось разглядеть покатую высокую крышу большого типичного для этих мест бергхауза[48] под серой черепицей. Весь дом рассмотреть было нельзя — видимость была плохой, а вершина горы была окутана дождевой тучей. Фолькманну показалось, что он видит балкончик на одной из стен бергхауза, но он не был уверен. Рядом с домом стояло какое-то строение, по его крыше, едва видной с того места, где стояли Фолькманн и Мольке, можно было предположить, что это большое квадратное здание, сооруженное из бетона или металла, выкрашенное в оливковый цвет. Длина стены здания составляла примерно двадцать метров, но с такого расстояния можно было и ошибиться. Справа от здания находились два старых деревянных амбара, типичные для этих мест постройки с покатыми крышами.
Через пятнадцать минут они спустились вниз и сели в БМВ Мольке.
Иван прикурил две сигареты и, дав одну Фолькманну, спросил:
— Ну и что ты думаешь обо всем этом, Джо?
Фолькманн покачал головой.
— В этой части Германии есть закрытые государственные научно-исследовательские центры?
— А что?
— Кессер пару лет назад работал в государственном исследовательском учреждении. Парни на пропускном пункте были без формы, но с винтовками.
— Естественно, в Баварии есть пара «ящиков», но где именно — я не знаю. Выяснить это для тебя?
Фолькманн немного подумал.
— Это нужно делать осторожно, Иван. Я не хочу, чтобы Берлин или Лондон ополчился на Фергюсона за действия вне правил.
— Ладно, я проверю. Но если запахнет жареным, я замету следы. Ну что, хватит на сегодня?
Фолькманн кивнул.
— Мне бы хотелось, чтобы за Кессером последили еще несколько дней. Мне нужен отчет о том, что он будет делать, с кем будет видеться.
— Мне этим заняться?
— Было бы здорово, Иван. Я хочу делать это неофициально, иначе мне придется привлекать своих сотрудников, и тогда могут возникнуть проблемы с немецким отделением DSE. А пока все уладится, мы потеряем пару дней.
Мольке кивнул.
— Я могу привлечь пару человек из своей организации, это не проблема. — Мольке помолчал. — Поставить жучок в телефон Кессера?
— А ты сможешь?
Мольке пожал плечами.
— Если его девушки не будет дома, это вполне возможно.
— Предупреди своих людей, чтоб они были поосторожнее, так как Кессер вполне может быть вооружен. Можно звонить тебе домой?
— Да, конечно. А если меня не будет — оставь сообщение. Слежку я начну сегодня.
Фолькманн рассчитался с гостиницей, вернул арендованную машину и через два часа, проехав по Бриннерштрассе, уже сворачивал к аэропорту.
Проезжая мимо дорожного указателя на Дахау, Мольке и Фолькманн увидели бело-зеленый туристический автобус, ехавший из Концентрационного лагеря.
Старый лагерь в Дахау оставили в таком же виде, каким он был во время войны. Он находился в нескольких километрах к северу, туристы и просто любопытствующие могли осмотреть одно из немногих сохранившихся со времен Третьего рейха мест, оставленных нетронутыми в туристических целях. Когда-то Фолькманн осматривал этот лагерь, это было незадолго до выпускного вечера в Кембридже. Он стоял на знаменитой лагерной площади Аппелльплатц, где когда-то холодными зимними утрами стоял и его отец во время переклички. Он смотрел на обнесенную колючей проволокой территорию лагеря, смотровые вышки, газовые камеры и печи — чудовищное, ужасное напоминание о кошмаре, пережитом его отцом.
За забрызганным дождевыми каплями стеклом туристического автобуса виднелись лица пассажиров — молодые ребята и девушки смотрели в окна. Фолькманн заметил, что на головах некоторых из них были ермолки, а на стекле увидел табличку с надписью «Студенческая туристическая группа из Тель-Авива».
Они проехали мимо автобуса, и Фолькманн заметил, как помрачнел Иван Мольке, но никто из них ничего не сказал.
Когда он прибыл в Страсбург, было уже почти семь, но он все-таки решил пойти в офис и проверить почту. Сообщений для него не было, и ни Петерса, ни Фергюсона не оказалось в их кабинетах. На дежурстве оставались двое итальянских офицеров. Они стояли у кофеварки и разговаривали с Жаном де Ври. Фолькманн поболтал с ними минут десять, а потом позвонил Эрике и поехал домой.
Казалось, Эрика была рада его видеть, и Фолькманн понял, что за эти два дня успел по ней соскучиться. Он заказал столик в ресторане в районе Пти Франс, и за обедом Эрика спросила, чем он занимался последние два дня. Фолькманн не стал вдаваться в подробности и рассказывать о слежке за Кессером, а просто сказал, что собирал дополнительную информацию о Кессере и Винтере и что ведутся дальнейшие разработки в этом направлении. Эрика не стала расспрашивать его, хотя он видел, что она сгорает от любопытства.
После ужина они прогулялись по Пти Франс. Старый центр города с его очаровательными домиками, узкими мощеными улочками и набережными был практически пуст. У одной из дамб Фолькманн остановился и посмотрел вниз, на воду. Он чувствовал на себе взгляд Эрики и, повернувшись, окунулся в ее глубокие голубые глаза.
Он не успел ничего сказать, как она шагнула к нему и коснулась губами его щеки, а он вдохнул запах ее духов.
Она взяла его под руку, и они пошли к машине. Вокруг было так же безлюдно.
Фолькманн дважды оборачивался, но не заметил никого, кто мог бы за ними следить.
Глава 38
МЕХИКО. 21 ДЕКАБРЯ, 00:10
В подвале, в комнате для допросов, было душно. В воздухе ощущалось напряжение.
Гонсалес был разочарован.
Серые стены заливал яркий свет, а Гонсалес, сжав зубы, смотрел на бразильца Эрнесто Брандта, сидевшего за столом. Его левое плечо было перевязано, а на руку наложили гипс. Судя по его виду, ему было очень больно. В больнице врачи позаботились о его ранах, ему сделали укол обезболивающего, но это было несколько часов назад, и действие лекарства, очевидно, заканчивалось. Лицо Брандта побледнело, время от времени он от боли морщился и сжимал зубы.
Гонсалеса еще на вилле осмотрел фельдшер. Он дал Гонсалесу несколько желтых таблеток и посоветовал срочно обратиться к врачу. Боль в руке не проходила, но с больницей придется подождать — у Гонсалеса было невероятно много дел и очень мало времени.
Он смотрел на бразильца.
У того были жидкие каштановые волосы, он носил очки в металлической оправе с толстыми линзами. Высокий лоб делал его похожим на профессора или инженера. Бразилец был невозмутим, и хотя на его лице отражались страдания, он молчал уже три часа — все время, пока длился допрос.
Гонсалес приставил к нему двух лучших дознавателей, и они Допрашивали Брандта в течение часа, пока не приехал Гонсалес. Он посмотрел на часы. Было уже за полночь.
Напротив него сидел переводчик, застенчивый мальчик в очках. Он попусту терял время, так как Брандт ничего не говорил.
Переводчик зачитал Брандту его права на португальском. Гонсалес и сам немного говорил по-португальски, достаточно хорошо для того, чтобы воспринимать чужую речь и быть понятым. Он решил, что у Брандта не будет никакого адвоката, пока тот не заговорит. И еще — ни еды, ни воды, ни обезболивающего. Ничего. Это, конечно, крайние меры, но и ситуация была критической. Прошло уже несколько часов, а Гонсалес словно разговаривал со стеной.
Когда он вошел в комнату два часа назад, сразу после разговора с комиссаром полиции Мехико — это была горячая дискуссия, после которой Гонсалес вышел из кабинета измочаленным и злым, — Брандта уже час допрашивали два старших детектива и переводчик.