Весь цвет франкского рыцарства оставил свои дома, чтобы сесть в седло и покарать повелителя рабов-грифонов, коими всегда были и продолжали оставаться презренные ромеи. Простившись с женой, дочерью и тремя сыновьями — Ансленом, Анри и маленьким Жоффруа, оседлал своего дестриера и Габриэль де Шатуан.
Два войска стали лагерем друг против друга на равнине между гор Палегонии, и ни одно не рисковало первым ударить по врагу: разношерстный никейский сброд, собравшийся под знаменем брата Михаила Иоанна, из-за природной нерешительности своей, а соединенные силы франков и эпиротов из-за начавшейся еще по дороге свары.
Время шло, а войска пребывали в праздности, что играло на руку грифонам, чьи силы возрастали с приходом подкреплений. Было ли то результатом тайного сговора деспота валашского Иоанна с предводителем никейцев Иоанном Палеологом, или просто вероломство оказалось столь же свойственно эпироту, как всем прочим грекам, но только Дука, решив не испытывать счастья в битве, увел свои войска — трусливо сбежал, не дожидаясь сражения.
Оставшись одни, рыцари креста, для которых сохранение чести всегда было превыше страха смерти, выбрали единственный приемлемый в той ситуации способ обрушиться на противника на полном скаку и, смяв его, прорваться к свободе. По предложению одного из доблестнейших рыцарей из числа тех, кто встал под знамена герцога Гийома, мессира Жоффрея де Брюйера, военный совет принял решение атаковать наемников германцев, чьи кованые латы блистали среди тьмы ромейских пехотинцев и легкоконных лучников турок. Слишком тяжелое вооружение германцев не позволяло их коням развивать должной для рыцарской схватки скорости.
Ощетинившийся длинными копьями клин франков, разогнавшись до галопа, ударил в центр двадцатитысячного никейского войска, выбивая из седел медлительных германцев, ломая копья об их доспехи и мечами прокладывая себе путь к спасению через гущу врагов. И спасение это, хотя и не для всех, но, возможно, для многих, тех, от кого в тот страшный день не пожелала бы отвернуться удача, было бы вполне вероятным, но…
В пылу схватки как франки, так и противники их не сразу поняли, что, подобно ливню, сначала несмело, потом все обильнее, обрушились на них стрелы турок, не щадившие ни врагов, ни союзников. Крепкие двойные кольчуги франков и кованые сплошные латы германцев делали воинов почти неуязвимыми для стрел язычников, чьи подлые жала убивали коней. Так угодил в долгий плен к никейцу весь цвет Романского рыцарства.
Унизительной и тяжкой оказалась эта неволя для гордых франков, которых скудным питанием и жестоким обращением пытался сломить недостойный самозванец, возомнивший себя базилевсом Византийским. Михаил требовал, чтобы франки покинули страну, завоеванную их дедами, предали память славных побед своих доблестных предков.
Убедившись, что никакие лишения не вынудят пленников сделать это, Палеолог начал сулить герцогу Гийому и другим знатным предводителям крестоносцев деньги, чтобы они оставили его землю и купили бы себе замки во владениях короля французского — Луи. Герцог и бароны лишь рассмеялись ему в ответ. Тогда Михаил еще сильнее ожесточился. Никеец урезал своим пленникам и без того скудный паек. Условия жизни стали еще более невыносимыми: нечистоты, накапливавшиеся в огромной комнате, в которую с самого начала поместил он франков, не убирались неделями, раненые и больные не получали помощи. Даже умерших в этих невыносимых для человека условиях и то хоронили не сразу, сбрасывая кучей в общую яму и лишь присыпая их тела землей. В один из дней в такой могиле оказался и Габриэль де Шатуан.
Именно там, под толщей набившейся ему в рот и ноздри земли, и предстал пред ним Водэн, который пришел спасти своего потомка и открыть Габриэлю глаза на то, кто он и кто предки его, взяв с рыцаря обещание записать все и оставить рукопись в наследство своим потомкам.
— Встань, Габриэль, правнук Совы, — произнес грозный седой старик, остановившийся на краю могилы. — Твой путь еще не окончен. Возвращайся домой, найди колдуна, чтоб выковал меч. Вели ему же изготовить ларец для твоих пергаментов, а потом отправляйся обратно на север, в замок прадеда твоего, где узришь ты то, что неведомо никому. Я избрал тебя потому, что ты можешь и должен записать все, что увидишь.
— Но как же я выберусь отсюда, великий Водэн? — спросил рыцарь. — Кругом враги, меня немедленно схватят, мне не достигнуть не то что замка Шатуанского, а и герцогства Афинского.